В то воскресенье утро началось с сообщения от матери. «Приезжай обязательно. Дело важное. Миша со Светой будут». Я вздохнула. Обычно такие сборы ничего хорошего не приносили. Но мать есть мать. Сказала – надо ехать.
Квартира матери находится в старом районе, в хрущёвке на третьем этаже. Я поднялась, позвонила. Дверь открыла Света, жена брата. Она окинула меня взглядом, будто оценивая, во что я одета, и бросила через плечо: – О, явилась. Проходи, уже все за столом.
В прихожей пахло жареным мясом и почему-то валерьянкой. Я разулась и прошла в комнату. Мать сидела во главе стола, рядом с ней брат Михаил. Он развалился на стуле, теребил в пальцах сигарету, хотя при матери он никогда не курил в комнате. Сегодня явно был особый случай.
Мать поднялась, обняла меня сухо, в плечо поцеловала куда-то мимо щеки. – Садись, Лена. Есть разговор.
Я села напротив них. Света принесла из кухни тарелки с салатами и села рядом с Мишей, положив руку ему на плечо. Жест собственницы.
Некоторое время мы ели молча. Мать подкладывала мне еду, приговаривая: «Ешь, худая совсем». Миша пил чай и поглядывал на мать, будто ждал сигнала. Наконец мать отодвинула чашку и кашлянула.
– Лена, мы тут с Мишей и Светой посоветовались. И решили, что пора тебе помочь.
Я удивилась. – Помочь? В чём?
– Ну как же, – мать развела руками. – Ты одна живёшь, ни семьи, ни детей. А жильё у тебя есть. Квартира бабушкина просторная, в хорошем районе. А у Миши сейчас трудности. Он мужик, ему семью кормить надо. Кредиты эти, бизнес не пошёл. Если квартиру продать, можно долги закрыть, и ещё останется.
Я смотрела на мать и не верила своим ушам. – Мама, ты хочешь, чтобы я продала свою квартиру и отдала деньги Мише?
Света тут же встряла: – Не всю же. Часть маме на ремонт пойдёт. И тебе что-то перепадёт. Снимешь комнату, поживёшь пока. А Миша потом, когда раскрутится, может, и отблагодарит.
Я перевела взгляд на брата. Миша сидел, уставившись в стол, и молчал. Я спросила его: – Миш, это правда? Ты согласен с таким планом?
Он поднял голову, и я увидела в его глазах злость. – А что мне остаётся? Ты думаешь, мне легко? У меня семья, дети. А ты живёшь, как сыч в норе. Ни мужа, ни обязательств. Квартира тебе от бабушки даром досталась. Не заслужила, можно сказать. А я пахал, вкалывал. Имею право на поддержку.
Мать поддакнула: – Правильно, сынок. Мы же одна семья. Лена, ты должна понять. Не будь эгоисткой.
У меня пересохло в горле. Я сделала глоток чая, но он показался горьким. – Мама, эта квартира не просто так мне досталась. Бабушка перед смертьписала завещание именно на меня. Помнишь, она говорила: «Ленка, это тебе, никому не отдавай».
Мать махнула рукой. – Бабушка твоя старая была, не понимала, что делала. Мы же тогда не спорили, но сейчас ситуация другая. Миша – продолжатель рода. Фамилию нашу носит. А ты выйдешь замуж – фамилию сменишь, и вообще чужая станешь. Так что правильнее помочь брату.
Света добавила елейным голосом: – Леночка, ты не думай, мы тебя не бросаем. Поживёшь у мамы пока, или снимешь квартиру. Мы даже поможем с переездом. Миша, скажи.
Миша кивнул, но нехотя.
Я почувствовала, как внутри закипает гнев. Я всегда была тихой, уступчивой. Меня в семье считали «никакой». Работаю бухгалтером, живу одна, никому не мешаю. И вот теперь они решили, что могут распоряжаться моим имуществом как своим.
– А если я не согласна? – спросила я тихо.
Мать изменилась в лице. – То есть как не согласна? Ты что, против родного брата идёшь?
– Это не «против брата». Это моя квартира. Я там живу, это мой дом.
Света фыркнула. – Дом. Пф. Одна в трёшке. Живёшь как сыч, никого не пускаешь. А у Миши двое детей в однушке ютятся! У тебя совесть есть?
– Это не я рожала детей, не имея жилья.
Миша вскочил со стула. – Ты что сказала? Ах ты...
Мать вскинула руки: – Тише, тише! Не ссорьтесь. Лена, ты не права. Мы же по-родственному предлагаем. Я уже и риелтора нашла, он сказал, квартиру можно быстро продать за хорошую цену. Только надо твоё согласие и документы.
Я встала. – Значит, вы уже и риелтора нашли? А меня спросить забыли? Мама, как ты могла?
Мать тоже поднялась, глаза её зло блеснули. – А что тебя спрашивать? Ты всегда была бесхребетная. Думали, обрадуешься, что семье поможешь. А ты... да как ты смеешь перечить матери?
– Я не перечу. Я просто говорю, что квартира моя. И решать, продавать её или нет, буду я.
Света встала рядом с мужем. – Слушай, Лена, не будь дурой. Мы по-хорошему пришли. Если будешь упрямиться, хуже будет. Мы тебя всё равно уговорим. Или Миша в суд подаст, докажет, что ты неадекватная, и опеку над тобой оформят. У нас свидетель есть, что ты странно себя ведёшь.
Я опешила. – Какой свидетель? Что вы несёте?
Миша усмехнулся. – А тётя Зина подтвердит, что ты после смерти бабушки с катушек съехала. Сама не своя ходила. И сейчас на людей кидаешься. Так что подумай, пока не поздно.
Я смотрела на них и не узнавала. Мать, брат, его жена – они стояли передо мной единым фронтом, готовые растерзать меня ради денег. Им было плевать на меня, на мои чувства, на мою жизнь. Для них я была лишь препятствием на пути к лёгким деньгам.
В комнате стало душно. Я схватила сумку и направилась к выходу. Мать закричала вслед: – Стой! Куда? Мы не договорили!
Я обернулась в дверях. – Мы никогда не договорим, мама. Потому что разговаривать не о чем. Квартира моя. И точка.
– Ах ты неблагодарная! – Мать всплеснула руками. – Я тебя прокляну! Слышишь? Чтоб ты счастья не знала!
Я вышла в подъезд и захлопнула дверь. Сердце колотилось, руки дрожали. Я спускалась по лестнице и слышала, как за дверью продолжались крики. Света что-то визжала, Миша успокаивал мать.
На улице моросил дождь. Я дошла до машины, села и долго не могла завести двигатель. Перед глазами стояли их перекошенные злобой лица.
Я понимала одно: они не отстанут. Теперь начнётся война. И мне нужно решить, как её выиграть.
Та воскресная ссора стала только началом. В понедельник утром я проснулась от звонка. На экране высветилось «Мама». Я взяла трубку, и на меня обрушился поток крика.
– Ты что себе позволяешь? Я всю ночь не спала, давление подскочило! У меня чуть инфаркт не случился из-за тебя! Приезжай немедленно, будем решать вопрос!
Я глубоко вздохнула.
– Мама, никакой вопрос я решать не буду. Квартира моя.
– Твоя? – голос матери сорвался на визг. – Да кто тебе её дал? Мы с отцом всю жизнь на тебя горбатились, а теперь ты от семьи отворачиваешься? Миша вон в долгах как в шелках, дети разутые-раздетые, а ей квартиру жалко!
– Мама, я при чём, что Миша набрал кредитов? Это его проблемы.
– Его проблемы! – мать задышала тяжело, будто ей не хватало воздуха. – Да он для семьи старался! Для Светы, для детей! А ты одна живёшь, никому добра не делаешь. Мы тебя растили, кормили, а теперь ты нам отплатить не хочешь?
– Я вам ничего не должна. И прекрати на меня кричать.
Я нажала отбой. Руки тряслись. Я знала, что мать перезвонит. И она перезвонила. Снова. И снова. Я сбросила ещё два вызова, потом занесла её номер в чёрный список.
Но это не помогло. Через пять минут пришло сообщение от брата.
«Ты совсем охренела? Мать чуть инсульт не хватило! Если с ней что случится, я тебя своими руками задушу!»
Я не ответила. Следом прилетело от Светы. Длинное, с кучей восклицательных знаков и оскорблений. «Жадина», «нищая душонка», «мразь неблагодарная». Я удалила, не дочитав до конца.
Днём на работе я сидела как на иголках. Телефон вибрировал каждые пять минут. Звонили с незнакомых номеров. Я сначала брала трубку, но там оказывались то тётя Зина, то какая-то двоюродная сестра, о существовании которой я давно забыла. Все они говорили одно и то же: «Опомнись, помоги брату», «Не жадничай», «Бог накажет».
Я отключила звук и положила телефон в ящик стола. Но мысли никуда не уходили. Я прокручивала в голове воскресный разговор и не узнавала своих родных. Мы никогда не были особенно близки, но чтобы вот так – с топором на меня идти?
Вечером я приехала домой. В прихожей сразу заметила, что в двери коврик сдвинут. Я всегда кладу его ровно, а тут он торчал углом. Сердце ёкнуло. Я открыла дверь, вошла. Вроде всё на месте. Но чувство, что кто-то здесь был, не отпускало. Я проверила замки. Всё цело. Может, показалось?
Я включила свет на кухне, поставила чайник и вдруг услышала звук. Кто-то возился на лестничной клетке. Я подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стояла соседка снизу, тётя Нина, и прикладывала ухо к моей двери. Я отдёрнулась. Сердце заколотилось.
Я открыла дверь. Тётя Нина выпрямилась, сделала вид, что поправляет халат.
– Ой, Леночка, а я вот мимо шла. Как дела? Как жизнь?
Я смотрела на неё в упор.
– Нормально. А вы что здесь делаете?
– Да я это... воду прорывало, думала, к тебе не течёт? – залепетала она.
– Не течёт. До свидания.
Я закрыла дверь. Тётя Нина всегда дружила с матерью. Они вместе на лавочке сидят, сплетничают. Я поняла: мать уже и соседей подключила. Скорее всего, просила присмотреть за мной, доложить, что я делаю, кто ко мне приходит.
Ночью я не спала. Лежала и смотрела в потолок. Перед глазами стояли их лица. Мать с её проклятиями. Брат с кулаками. Света с её визгливым голосом. И все эти родственники, которые вдруг вспомнили о моём существовании.
Я думала о бабушке. Она умерла пять лет назад. До последнего дня жила в этой квартире, а потом завещала её мне. Отец тогда возмущался, говорил, что несправедливо, что Миша старший, ему положено. Но бабушка стояла на своём.
– Ленка, ты одна понимаешь, что такое дом, – говорила она. – Мишка только брать умеет, а ты хранить будешь. Никому эту квартиру не отдавай. Слышишь? Никому.
Я слышала. И помнила.
На следующее утро я поехала к нотариусу. Просто чтобы узнать, что мне делать, если родственники действительно попытаются признать меня недееспособной, как угрожал Миша.
Нотариус, пожилая женщина с усталыми глазами, выслушала меня и покачала головой.
– Голубушка, признать человека недееспособным очень сложно. Нужна судебно-психиатрическая экспертиза, куча справок, веские основания. Просто так, по заявлению родственников, этого не делают. Но если они начнут процесс, вам придётся доказывать свою адекватность. Это нервы, время, деньги.
– А что мне делать? – спросила я. – Они не отстанут. Мать уже соседей подключила, следят за мной.
Нотариус сняла очки и посмотрела на меня внимательно.
– Есть законный способ обезопасить себя от посягательств на имущество. Но он радикальный. Вы можете распорядиться своей квартирой так, чтобы она перестала быть вашей. Тогда все их претензии потеряют смысл.
– То есть продать?
– Можно продать. Можно подарить. Но если вы подарите квартиру кому-то, кому доверяете, вы лишитесь права собственности. Родственники уже ничего не смогут с вас требовать. Квартира принадлежит другому человеку.
Я задумалась.
– А если я подарю, а потом захочу вернуть?
– Обратно – только если одаряемый сам захочет вам её подарить. Это риск. Но если у вас есть человек, которому вы доверяете как себе, это может быть выходом.
Я поблагодарила нотариуса и ушла. Всю дорогу домой я думала об Ирке. Ирина – моя лучшая подруга. Мы дружим с института, двадцать лет уже. Она замужем, у неё свой бизнес, небольшая турфирма. Мы никогда не ссорились, не делили мужиков, не завидовали друг другу. Если есть человек, которому я могу доверять, то это Ирка.
Вечером я позвонила ей и попросила о встрече.
Мы встретились в кафе. Ира пришла, как всегда, с улыбкой, но увидев моё лицо, сразу посерьёзнела.
– Лен, что случилось? Ты на себя не похожа.
Я рассказала ей всё. Про воскресный обед, про угрозы, про звонки родственников, про соседку под дверью. Ира слушала, и лицо её становилось всё мрачнее.
– Ну и семейка у тебя, – выдохнула она, когда я закончила. – Совсем с ума посходили? Как можно так с родным человеком?
– Они не считают меня родной, – сказала я. – Для них я дойная корова. Ир, мне страшно. Они не отстанут. Мать сказала, что прокляла меня. А Миша обещал в суд подать.
– Пусть подаёт. У них ничего не выйдет.
– Я знаю. Но нотариус сказала, что процесс может быть долгим и изматывающим. А я не хочу всю жизнь оглядываться и бояться.
Я помолчала, собираясь с духом. Потом посмотрела Ире в глаза.
– Ир, у меня к тебе просьба. Очень странная и очень серьёзная. Ты можешь отказаться, я пойму. Но если согласишься, ты меня спасёшь.
Ира нахмурилась.
– Лен, ты пугаешь. Говори.
– Я хочу подарить тебе свою квартиру.
Ира поперхнулась чаем. Закашлялась, вытерла губы салфеткой и уставилась на меня.
– Что? Ты с ума сошла?
– Выслушай меня. Я не отдаю её тебе насовсем. Но пока она моя, они будут меня терроризировать. Мать уже сейчас соседей подослала. Они будут лезть в мою жизнь, пытаться давить, угрожать. А если квартира будет не моя, они отстанут. Им нечего будет делить.
– А если я её себе заберу? – тихо спросила Ира. – Ты мне доверяешь настолько?
– Если бы не доверяла, не предлагала бы. Ир, я знаю тебя двадцать лет. Ты единственная, кто ни разу меня не предавал. Мы можем оформить договор дарения у нотариуса, а потом я буду жить в квартире по договору безвозмездного пользования. Или буду снимать у тебя за символическую плату. Юридически это будет твоя собственность, а фактически – моя. А когда всё уляжется, ты подаришь её мне обратно. Если захочешь.
Ира молчала долго. Смотрела в окно, потом на меня, потом снова в окно.
– Лен, ты понимаешь, на какой риск идёшь? – наконец спросила она. – Вдруг я окажусь не такой хорошей, как ты думаешь?
– Не окажешься.
– А муж мой? Он-то что скажет? Это же не иголка, это квартира в Москве.
– Я поговорю с Серёжей, если нужно. Но решать тебе. Если ты боишься, что это создаст проблемы в вашей семье, я пойму.
Ира вздохнула.
– Дай мне подумать до завтра.
Мы расстались поздно вечером. Я поехала домой, и впервые за несколько дней мне стало немного спокойнее. Просто от того, что я поделилась с кем-то, кто не хочет меня ограбить.
На следующий день Ира позвонила сама.
– Я поговорила с Серёжей. Он сказал, что это безумие, но если я верю тебе, то пусть будет так. Только давай оформим всё у самого лучшего нотариуса, чтобы никаких шансов у твоих родственников не было оспорить.
У меня отлегло от сердца.
– Спасибо, Ир. Ты даже не представляешь, как я тебе благодарна.
– Погоди благодарить. Сначала сделаем.
Мы договорились встретиться через два дня. Я нашла нотариуса, специализирующегося на сделках с недвижимостью. Записалась на приём.
Но до встречи с нотариусом случилось ещё одно событие.
Вечером того же дня, когда я вернулась с работы, в подъезде меня ждала мать. Она сидела на лавочке у лифта, укутанная в платок, с авоськой в руках. Увидев меня, она встала.
– Явилась. А я тебя тут два часа жду.
– Мама, зачем ты пришла?
– Поговорить. По-хорошему. Пусти в дом.
Я колебалась. Пускать её в квартиру? После всего, что было? Но она стояла, смотрела на меня, и в глазах её была не злость, а что-то другое. Усталость, что ли.
– Ладно, проходи.
Мы поднялись на лифте. Я открыла дверь, пропустила мать вперёд. Она вошла в прихожую и остановилась, оглядываясь.
– Чисто у тебя, – сказала она. – Бабушка бы порадовалась.
Я молчала. Мать прошла на кухню, села на табуретку. Я встала у плиты, скрестив руки на груди.
– Чаем не напоишь?
– Мама, говори, зачем пришла.
Она вздохнула и вдруг заплакала. Я опешила. Мать никогда не плакала при мне. Даже на похоронах отца держалась.
– Лена, дочка, прости меня, – всхлипывала она. – Я погорячилась. Нервы ни к чёрту. Давление скачет, Миша этот достал. Ты же знаешь, как я за него переживаю.
Я не верила своим ушам. Мать просит прощения?
– Мам, ты чего?
Она вытерла слёзы платком.
– Я всё думала, думала. Нельзя так с тобой. Ты же моя дочь. А я на тебя с кулаками. Прости, если можешь.
Я растерялась. Села напротив неё.
– Мам, я не держу зла. Но квартиру я не отдам.
– Да знаю я, – мать махнула рукой. – Не надо ничего. Перебесились мы. Миша со Светой пусть сами разбираются. А ты живи как знаешь.
Она снова заплакала. Я подошла, обняла её. От неё пахло валерьянкой и старостью.
– Ладно, мам, не плачь. Всё будет хорошо.
Она кивнула, уткнувшись мне в плечо.
Я почувствовала облегчение. Может, и правда одумалась? Может, не всё потеряно?
Мы попили чай. Мать рассказала про соседей, про то, что у тёти Зины опять давление, про Мишины долги. Говорила спокойно, без претензий. Я расслабилась.
Перед уходом она спросила:
– А ты документы на квартиру где хранишь? Всё в порядке?
– В порядке, – сказала я. – В сейфе лежат.
– Ну и хорошо. Ты береги их. А то мало ли.
Я кивнула. Мы попрощались. Я закрыла за ней дверь и долго стояла в прихожей, переваривая разговор.
Вечером я позвонила Ире.
– Знаешь, мать приходила. Прощения просила.
– Серьёзно? – удивилась Ира. – И ты поверила?
– Не знаю. Вроде искренне.
– Лен, будь осторожна. Не доверяй им. Слишком быстро они изменились.
– Может, одумались?
– Может быть. Но ты всё равно не спеши отменять наши планы. Сходи к нотариусу, проконсультируйся. Лишним не будет.
Я согласилась.
На следующий день мы с Ирой встретились у нотариуса. Это был мужчина лет пятидесяти, серьёзный, в очках. Он внимательно выслушал нас, изучил документы.
– Вы отдаёте себе отчёт, что после подписания договора дарения вы потеряете все права на квартиру? – спросил он меня.
– Да.
– И вы понимаете, что одаряемая становится полноправным собственником?
– Да.
– Вы не находитесь под давлением? Вас никто не принуждает?
– Нет.
Нотариус посмотрел на Иру.
– А вы согласны принять в дар это имущество?
– Согласна, – твёрдо сказала Ира.
Нотариус развёл руками.
– Что ж, это ваше право. Если уверены, я подготовлю договор.
Мы подписали бумаги. Когда я ставила подпись, рука дрожала. Я понимала, что делаю что-то необратимое. Но другого выхода я не видела.
Ира сжала мою руку под столом.
– Всё будет хорошо, – шепнула она.
Через неделю мы получили документы о регистрации права собственности. Ира стала хозяйкой моей квартиры. Я же осталась в ней жить по договору безвозмездного пользования, который мы тоже заверили у нотариуса.
Я вздохнула свободно. Теперь мои родственники ничего не получат. Квартира им не достанется. Даже если они доведут меня до инфаркта, наследства им не видать.
Я и не подозревала, как скоро мне пригодится это решение.
Я думала, что после визита матери всё наладится. Наивная. Прошло две недели, и я почти поверила, что они оставили меня в покое. Мать звонила пару раз, говорила о погоде, о своих болячках, о том, что у тёти Зины опять давление. Ни слова о квартире, ни слова о Мише. Я успокоилась.
Ира каждую неделю интересовалась, как дела, не давят ли родственники. Я отвечала, что всё тихо. Она хмыкала в трубку и говорила: «Ну-ну. Ты всё равно будь начеку».
Я была начеку. Но внутри потихоньку отпускало. Ходила на работу, встречалась с Иркой, даже пару раз сходила в кино. Жизнь налаживалась. Я начала забывать тот кошмар, что пережила в декабре.
Начало февраля выдалось морозным. Я возвращалась с работы, когда во дворе столкнулась с тётей Ниной, той самой соседкой, которая подслушивала под дверью. Она гремела мусорным ведром и, увидев меня, как-то странно замерла.
– Здравствуйте, – сказала я, проходя мимо.
– Здравствуй, Леночка, – ответила она и добавила тихо, но так, чтобы я слышала: – А мать твоя опять на лавочке сидела. Долго сидела. Всё с кем-то по телефону говорила.
Я остановилась.
– С кем говорила?
– А кто ж её знает? Я не подслушивала. Но лицо у неё было злое. Прям почернела вся.
Я поблагодарила и пошла к подъезду. Сердце снова заныло. Мать приходила? Ко мне? Или к кому-то ещё? На лавочке она сидела, значит, наблюдала. Но зачем?
Я поднялась к себе, разделась и долго смотрела в окно. Двор был пуст. Матери не видно. Может, показалось тёте Нине? Она же известная сплетница, вечно что-то придумает.
Я решила не накручивать себя.
На следующий день на работе случился аврал. Годовая отчётность, проверки, бесконечные звонки. Я вымоталась так, что вечером еле доползла до дома. В подъезде пахло сыростью и чем-то ещё, знакомым. Я не сразу поняла чем. А когда поняла, внутри всё похолодело. Валерьянка. Мать пахла валерьянкой, когда приходила просить прощения.
Я поднялась на свой этаж. На площадке никого не было. Я осмотрела дверь – вроде цела. Открыла, вошла. В прихожей всё было на месте. Но на полу, у самого порога, лежал маленький окурок. Я не курю. Ко мне никто не приходит с сигаретами. Я подняла его – дешёвая сигарета, без фильтра. Миша курит такие.
Я замерла посреди прихожей. Они были здесь. Пока меня не было, они приходили. Или мать, или Миша. Но как они вошли? Замки целы, сигнализации нет. Может, подобрали ключи? У матери были ключи от бабушкиной квартиры. После смерти бабушки она их не отдала, сказала: «На всякий случай оставлю, вдруг потеряешь». Я тогда не придала значения. А сейчас поняла: у неё есть доступ в мой дом.
Я проверила все комнаты. Вроде ничего не пропало. Техника на месте, украшения в шкатулке. Но чувство, что здесь рылись, не отпускало. В спальне я заметила, что ящик комода выдвинут не до конца. Я всегда закрываю их плотно. А тут щель.
Я открыла ящик. Там лежали старые фотографии, письма, какие-то мелочи. Всё на месте. Но порядок? Я не помнила точно, как лежали конверты. Может, они что-то искали?
Я позвонила Ире. Рассказала про окурок и про комод.
– Лен, срочно меняй замки, – сказала она. – Прямо завтра. И купи камеру. Сейчас маленькие камеры продают, ставятся в глазок или под потолок. Будешь знать, кто к тебе ходит.
Я послушалась. На следующее утро вызвала мастера, он поменял мне замки на новые, с хорошей защитой. Я купила камеру, замаскированную под датчик движения, и повесила в прихожей, направив на дверь. Настроила приложение на телефоне.
Две недели было тихо. Камера показывала пустой коридор. Я почти успокоилась. А в конце февраля случилось то, чего я не ожидала.
Мне позвонила тётя Катя, мамина двоюродная сестра из другого города. Мы не общались лет десять. И вдруг звонит.
– Леночка, здравствуй, – запела она в трубку. – Как ты там? Как здоровье?
Я насторожилась. Такие звонки просто так не бывают.
– Нормально, тёть Кать. А вы чего звоните?
– Да я вот думаю, может, приехать к вам весной? Столько лет не виделись. Мать твоя зовёт. Говорит, соскучилась. А ты как? Пустишь погостить?
Я опешила. Тётя Катя живёт в Саратове, она пенсионерка, одинокая. Раньше они с матерью не ладили, постоянно ссорились. И тут вдруг такие тёплые отношения?
– Тёть Кать, я не против. Но у меня квартира небольшая, всего одна комната.
– Да ладно, я на диване посплю, не впервой. Главное, чтобы свои были рядом.
Я поняла, что это ловушка. Тётя Катя – мамина союзница. Её пришлют ко мне, чтобы она жила со мной, следила, докладывала. А может, и помогала давить на меня.
– Тёть Кать, давайте я позвоню маме, мы обсудим, – ушла я от ответа.
– Ой, да что обсуждать? Мать уже всё решила. Я билеты возьму на март. Приеду, помогу тебе по хозяйству, а то одна ты там совсем.
Я положила трубку и долго сидела, сжимая кулаки. Они не отстали. Они просто сменили тактику. Мать прикинулась доброй, выпросила прощение, а теперь подсылает ко мне тётку. Чтобы та вошла в доверие, выведала планы, может, и документы нашла.
Я позвонила Ире.
– Ир, кажется, у них новый план. Тётя Катя из Саратова едет ко мне жить.
– Чего? – Ира даже присвистнула. – С какой стати?
– Мать зовёт. Говорят, соскучились. Я думаю, это шпионка.
– Лен, выгоняй её сразу. Не пускай на порог.
– Как я выгоню? Она пожилая женщина, приедет с вокзала, скажет, что мать её прислала. Если я не пущу, они потом скажут, что я старуху обижаю, на улицу выгнала. Имидж мне испортят, соседей натравят.
Ира помолчала.
– Тогда будь осторожна. Документы все у меня? Ничего важного в квартире не держишь?
– Документы у тебя, – подтвердила я. – У меня только копии.
– И не говори при ней ни слова о наших делах. И про то, что квартира теперь моя, молчи. Пусть думают, что ты всё ещё собственница. Посмотрим, что они задумали.
Так я и сделала. В середине марта тётя Катя приехала. Я встретила её на вокзале. Она вышла из поезда с огромным чемоданом и авоськой, полной банок с соленьями.
– Леночка, красавица моя! – запричитала она, обнимая меня. – Какая ты стала! А я тебе гостинцев привезла, мать просила передать.
Я взяла чемодан. По дороге домой тётя Катя трещала без умолку: про поезд, про погоду, про то, как мать по ней скучает. Я слушала вполуха и думала о своём.
Первые дни тётя Катя вела себя тихо. Помогала по хозяйству, готовила, рассказывала байки из своей жизни. Я ходила на работу, возвращалась, мы ужинали. Вроде бы всё мирно. Но я замечала, как она поглядывает на меня, как замирает, когда я говорю по телефону. И как тянется к моим вещам.
Однажды я пришла с работы пораньше. Тётя Катя не слышала, как я открыла дверь новым ключом. Она стояла в моей спальне и рылась в комоде. Том самом, где я держу фотографии.
– Тётя Катя, – позвала я громко.
Она вздрогнула, отдёрнула руки, обернулась с улыбкой.
– Ой, Леночка, а я вот полку искала, думала, тряпочку постелить. А ты чего так рано?
Я смотрела на неё в упор.
– Тряпочку в комоде? Тётя Кать, вы что ищете?
– Да ничего я не ищу, – замахала она руками. – Просто смотрю, порядок ли у тебя. Мать просила проверить, как ты живёшь.
Я подошла ближе.
– Тётя Кать, я взрослый человек. Мне не нужна нянька. Если вы будете лазить по моим вещам, вам придётся уехать.
Она обиженно поджала губы.
– Ой, какие мы гордые. Я, между прочим, помочь хочу. А ты грубишь.
Вечером она долго говорила по телефону с матерью. Я слышала обрывки фраз через стену: «Не нашла», «Прячет где-то», «Надо искать лучше».
На следующее утро я ушла на работу, оставив тётю Катю дома. А в обед мне позвонила Ира.
– Лен, тут такое дело. Мне только что звонили из моего банка. Сказали, что пришла женщина, назвалась твоей тётей, и просила выписку по моим счетам. Сказала, что ты её прислала, что тебе срочно нужны деньги, но ты не можешь прийти сама.
У меня сердце упало.
– Что? Она в банк пошла? К твоему?
– Да. Сотрудница не дура, сказала, что такие данные по телефону не дают, пусть приходит лично с тобой и с паспортом. Тётя твоя начала возмущаться, но потом ушла. Лен, она что, совсем обнаглела?
Я сжала трубку.
– Ир, она у меня в квартире роется. Вчера в комоде лазила. А сегодня, значит, в банк пошла. Они хотят найти документы или узнать, где мои счета. Думают, что я деньги прячу.
– Лен, выгоняй её немедленно. Это уже не смешно.
– Сегодня же выгоню.
Вечером я вернулась домой злая как чёрт. Тётя Катя сидела на кухне, пила чай с вареньем. Увидев меня, заулыбалась.
– Пришла, Леночка? Устала? Садись, я чайку налила.
Я не стала садиться.
– Тётя Катя, собирайте вещи. Завтра утром я отвезу вас на вокзал.
Она замерла с чашкой в руках.
– Это почему ещё?
– Потому что вы лазите по моим вещам и ходите в банк от моего имени. Я вас не просила. Это мошенничество.
– Какое мошенничество? – возмутилась она. – Я о тебе забочусь! Мать просила проверить, всё ли у тебя в порядке с деньгами. А ты! Неблагодарная!
– Я сказала. Утром уезжаете.
Тётя Катя вскочила, расплескав чай.
– Да ты кто такая? Я старше тебя! Ты не смеешь меня выгонять! Я матери позвоню, она тебе задаст!
– Звоните кому хотите. Ночевать можете здесь, а утром уедете.
Я ушла в свою комнату и закрыла дверь. Слышала, как тётя Катя звонила матери, как они орали в трубку друг на друга. Потом стихло.
Утром я отвезла её на вокзал. Она всю дорогу молчала, только сверлила меня взглядом. Перед посадкой в поезд обернулась.
– Попомнишь ты ещё меня, Ленка. Все вы попомните. Мать твоя права – змея ты подколодная.
Я ничего не ответила. Просто повернулась и ушла.
Вернувшись домой, я первым делом проверила камеру. Пролистала записи за последние дни. И обомлела. На одном из видео, снятом два дня назад, когда я была на работе, было видно, как тётя Катя не одна рылась в моих вещах. С ней был мужчина. Я приблизила изображение. Миша. Мой брат.
Они вдвоём ходили по квартире, открывали шкафы, заглядывали под кровать. Миша что-то искал, переворачивал всё вверх дном. Я смотрела на это и не верила своим глазам. Они впустили его, пока меня не было. У тёти Кати был ключ от нового замка? Но я не давала. Значит, они успели сделать дубликат, пока я была на работе, или тётя Катя как-то его открыла.
Я перемотала запись дальше. Вот Миша выходит из спальни, злой, что-то говорит тёте Кате, та разводит руками. Потом они уходят. Всё.
Я позвонила Ире. Рассказала про видео.
– Ир, они уже в открытую лазят. Миша здесь был. Если бы я не поставила камеру, никогда бы не узнала.
– Лен, это уже преступление. Надо заявление писать.
– А смысл? Они скажут, что тётя Катя жила у меня и пустила брата в гости. А то, что они вещи перерыли, не докажешь.
– Хотя бы участковому сообщи, пусть зафиксирует факт взлома. Или кражи нет, но проникновение было.
Я согласилась. Поехала в отделение, написала заявление. Участковый выслушал, покивал, сказал, что проведут проверку. По глазам видела – ничего они не проведут. Семейные разборки, кого это волнует.
Через неделю мне позвонила мать. Голос у неё был ледяной.
– Ты что наделала? На тётю Катю заявление накатала? Её теперь в полицию таскают, допрашивают. У неё сердце больное, а ты её под статью хочешь подвести?
– Мама, она в мою квартиру посторонних впустила. Мишу. И вещи мои перерыли. Это незаконно.
– Какие вещи? – мать задохнулась от возмущения. – Да ты что несёшь? Никто твои вещи не трогал! А Миша зашёл тётю проведать, он же ей племянник. Имеет право!
– В мою квартиру никто не имеет права заходить без моего согласия. Даже ты.
– Ах ты дрянь! – мать перешла на визг. – Да я тебя родила, я тебя вырастила, а ты мне такие слова! Ну погоди, Ленка. Мы ещё посмотрим, чья возьмёт. Миша юриста нашёл, он тебя быстро на место поставит. Узнаешь ещё, как с роднёй воевать!
Она бросила трубку.
Я стояла и смотрела в окно. За окном была весна. Снег таял, с крыш капало, солнце светило. А у меня на душе была зима.
Я снова позвонила Ире.
– Ир, они сказали, что нашли юриста. Грозятся меня на место поставить.
– Пусть грозятся. Квартира уже не твоя, Лен. Ты ничего не бойся. Если они начнут судиться, мы им предъявим договор дарения. И пусть тогда попробуют что-то оспорить. Ты была дееспособна, нотариус подтвердит. А они – никто.
– А если они узнают, что квартира теперь твоя?
– Ну и что? Пусть знают. Мне терять нечего. Я за тебя горой.
Я выдохнула. Ира права. Квартира не моя. Им нечего делить. Но я чувствовала, что это ещё не конец. Что-то должно было случиться.
И оно случилось в начале апреля.
В тот день я была на работе. Вдруг в кабинет зашла секретарша и сказала, что меня вызывают к директору. Я удивилась – обычно начальник общался со мной через бухгалтерию. Я пошла.
В кабинете директора сидел участковый. Тот самый, которому я писала заявление. Рядом с ним стояла мать. Бледная, с трясущимися губами. Увидев меня, она всплеснула руками и запричитала:
– Леночка, доченька! Слава богу, живая! А я думала, тебя уже и нет!
Я опешила.
– Что происходит?
Участковый поднялся.
– Гражданка Смирнова, ваша мать обратилась в полицию с заявлением. Она сообщила, что вы неделю не выходите на связь, не отвечаете на звонки, и она опасается за вашу жизнь и здоровье. У неё есть основания полагать, что вам мог быть причинён вред.
Я смотрела на мать. Она стояла и смотрела на меня с приторной заботой.
– Мама, мы разговаривали неделю назад. Ты сама мне звонила и орала на меня.
– Когда? – мать округлила глаза. – Леночка, я тебе звоню каждый день, а ты трубку не берёшь. Я уже извелась вся, думала, может, ты заболела или хуже что.
– Я не брала трубку, потому что ты мне угрожала. И я не хочу с тобой разговаривать.
Участковый нахмурился.
– Граждане, давайте разберёмся спокойно. Где вы живёте? Нам нужно проверить ваше место жительства, убедиться, что с вами всё в порядке.
Я поняла, что они хотят попасть в квартиру. Мать специально разыграла этот спектакль, чтобы привести полицию и войти в мой дом. Под благовидным предлогом.
– У меня всё в порядке. Я живу по своему адресу, одна. Со мной ничего не случилось. Можете позвонить моему руководителю, он подтвердит, что я каждый день на работе.
– Нам нужно осмотреть жилое помещение, – упёрся участковый. – Поступило заявление, мы обязаны проверить.
Я поняла, что спорить бесполезно.
– Хорошо. Поехали.
Мы вышли из офиса. Мать увязалась за нами. Я села в свою машину, участковый с матерью – в патрульную. Всю дорогу я думала, что они увидят в квартире. Ничего особенного. Но мать, скорее всего, снова будет искать документы. Или просто хочет запугать меня.
Мы поднялись на мой этаж. Я открыла дверь новым ключом. Участковый вошёл первым, осмотрел прихожую, заглянул в комнаты.
– Всё в порядке? – спросил он меня.
– В полном.
Мать прошмыгнула мимо него и направилась сразу в спальню. Я пошла за ней.
– Мама, ты куда?
– Да я так, посмотрю, чисто ли у тебя. Ты же одна, за собой не смотришь.
Она открыла шкаф, заглянула внутрь. Я стояла рядом и сверлила её взглядом. Вдруг она резко обернулась и закричала:
– А где документы? Где документы на квартиру? Ты их спрятала? Продала уже? Признавайся!
Участковый подошёл к нам.
– Гражданка, не кричите. Какие документы?
Мать вцепилась в меня.
– Она квартиру продала! Чужим людям! А я мать, я имею право знать! Где документы, я спрашиваю?
Я посмотрела на неё спокойно.
– Квартира больше не моя. Я подарила её другому человеку.
Мать замерла. Лицо её стало белым, потом красным, потом снова белым.
– Что? Кому? Ты что врёшь? Не может быть!
– Может. Ещё в декабре. Так что все ваши иски, юристы, полиция – это всё зря. Квартира не моя.
Мать пошатнулась. Схватилась за сердце.
– Врёшь! Ты не могла! Ты не посмела! Это наша квартира, бабушкина! Ты не имела права!
Участковый подхватил её под локоть.
– Гражданка, вам плохо? Вызвать скорую?
Мать оттолкнула его.
– Убери руки! – закричала она на меня. – Кому отдала? Говори, сука!
Я молчала. Мать рванула к выходу, но на пороге обернулась.
– Я тебя уничтожу! Ты у меня по миру пойдёшь! Я всем расскажу, какая ты тварь! И подружку твою! Это Ирка, да? Она тебя подговорила? Я до неё доберусь!
Она вылетела из квартиры, хлопнув дверью. Участковый посмотрел на меня, вздохнул.
– Извините за беспокойство. Видимо, ложный вызов.
Я кивнула. Он ушёл.
Я осталась одна в тишине. Подошла к окну. Во дворе мать размахивала руками перед подъездом, к ней подбежала тётя Нина, и они о чём-то заговорили, то и дело поглядывая на мои окна.
Я закрыла шторы. Весна в этом году выдалась холодная. Но на душе у меня было тепло. Я сделала это. Я выстояла. Квартира им не досталась. И пусть теперь хоть лопнут от злости.
После того дня с участковым прошло две недели. Я думала, что мать успокоится, выплеснув свою ярость. Но я ошибалась. То, что случилось дальше, превзошло все мои ожидания.
В конце апреля мне позвонила Ира. Голос у неё был встревоженный.
– Лен, у меня сейчас Миша был.
Я замерла.
– Что? Зачем он к тебе приезжал?
– Припёрся прямо в офис. Свету с собой притащил. Устроили скандал на всю турфирму. Кричали, что я мошенница, что ты квартиру мне подарила под давлением, что они в суд подадут и меня посадят. Клиенты мои на них оборачивались, сотрудницы в шоке. Еле выгнала.
У меня похолодело внутри.
– Ир, прости меня, пожалуйста. Я не думала, что они до тебя доберутся.
– Да ладно, не извиняйся. Я не испугалась. Сказала им, что договор дарения законный, оформлен у нотариуса, и пусть подают в суд сколько влезет. Но они такие злые были, Лен. Света аж тряслась вся, кричала, что мы обе ответим.
– Ир, может, тебе заявление написать? На угрозы?
– А смысл? Скажут, что не угрожали, а эмоционально разговаривали. Сама знаешь. Но ты будь готова – они явно что-то затевают.
Я положила трубку и долго сидела, глядя в одну точку. Они не успокоятся. Им нужна квартира, и они пойдут по головам. Моим и Ириным.
Через три дня мне пришла повестка. Судебная. Миша подал иск о признании договора дарения недействительным.
Я прочитала бумагу несколько раз, пытаясь вникнуть в формулировки. Истец – Михаил Смирнов. Ответчик – я, Елена Смирнова. Третье лицо – Ирина Скворцова, как новый собственник. Основание иска: Миша утверждал, что в момент подписания договора дарения я находилась в состоянии, не позволяющем осознавать значение своих действий. Ссылался на мою депрессию после смерти бабушки, на странное поведение, на то, что я якобы злоупотребляла успокоительными и не отдавала отчёта в своих поступках. В доказательство приложил какие-то справки от тёти Зины и соседей.
Я позвонила Ире.
– Ир, пришла повестка. Миша подал в суд.
– Я знаю, – вздохнула Ира. – Мне тоже пришло. Я уже нашла адвоката. Хорошего, по гражданским делам. Завтра встречаемся у него в конторе. Ты приезжай тоже.
На следующий день мы сидели в кабинете адвоката. Его звали Олег Викторович, мужчина лет пятидесяти с умными глазами и спокойным голосом. Он внимательно изучил наши документы, выслушал мою историю, задал несколько уточняющих вопросов.
– Ситуация стандартная, – сказал он наконец. – Родственники не могут смириться с потерей имущества и пытаются оспорить сделку. Шансов у них мало, но нам нужно подготовиться серьёзно.
– Что они могут предъявить? – спросила я.
– Главный аргумент – ваша недееспособность или ограниченная дееспособность в момент сделки. Им нужно доказать, что вы не понимали, что делаете. Для этого они будут вызывать свидетелей, пытаться приобщить медицинские документы, если найдут. Вам придётся пройти судебно-психиатрическую экспертизу.
Я испугалась.
– Экспертизу? Меня будут проверять?
– Да. Это стандартная процедура в таких делах. Назначат комиссию экспертов, они зададут вам вопросы, изучат вашу историю. Если они не найдут отклонений – а я уверен, что не найдут, – суд откажет в иске.
– А если они что-то придумают? – спросила Ира.
– Пусть придумывают. У нас есть нотариус, который подтвердит, что Лена была адекватна. Есть вы, подруга, которая знает её много лет. Есть коллеги, соседи. Мы соберём достаточно доказательств. Главное – не паниковать и чётко следовать моим инструкциям.
Олег Викторович объяснил нам, что делать дальше. Нужно собрать характеристики с работы, показания соседей, которые знают меня как нормального человека. Подготовить список свидетелей, готовых подтвердить мою адекватность. И главное – сохранять спокойствие, чтобы не дать родственникам повода для провокаций.
Мы с Ирой вышли от адвоката уже затемно. На улице моросил дождь, весенний, холодный.
– Ну что, – сказала Ира, – поехали ко мне? Посидим, чаю попьём. Серёжа будет рад тебя видеть.
– Поехали.
У Иры дома было тепло и уютно. Серёжа, её муж, встретил меня как родную. Они жили в хорошей трёшке в новом районе, с большой кухней и видом на парк. Мы сидели на кухне, пили чай с домашним пирогом, и я чувствовала, как отпускает напряжение.
– Лен, ты держись, – говорил Серёжа. – Мы с Иркой за тебя горой. Пусть только попробуют. Если что, я сам к ним съезжу, поговорю по-мужски.
– Не надо по-мужски, – улыбнулась я. – Спасибо, Серёж. Вы и так для меня много делаете.
– Да брось. Ирка мне всё рассказала. Нормальное решение. Ты им квартиру не отдала, и правильно. Не заслужили они.
Мы проговорили до полуночи. Я впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности. Вернувшись домой, я заснула почти сразу.
Но спокойствие длилось недолго.
На следующей неделе мне позвонили из отдела кадров. Сказали, что пришёл запрос из суда. Характеристика на меня. Я вздохнула с облегчением – на работе меня ценили, характеристики должны быть хорошими.
А вечером в дверь позвонили. Я посмотрела в глазок. На площадке стояла тётя Зина. Та самая, из Саратова, которая якобы свидетельствовала против меня. Рядом с ней маячила какая-то незнакомая женщина.
Я открыла.
– Тётя Зина? Вы чего?
– Леночка, здравствуй, – запела она сладким голосом. – А я вот приехала, погостить у мамы твоей. И подругу свою взяла, Марину Ивановну. Она психолог, между прочим. Дай войти, поговорить надо.
Я насторожилась.
– О чём говорить?
– Да о деле, о чём же ещё. Марина Ивановна хочет с тобой побеседовать. Помочь тебе. Ты же, говорят, не в себе последнее время. Может, лечение нужно.
Я сжала дверную ручку.
– Тётя Зина, я не нуждаюсь в помощи. И впускать посторонних в квартиру не собираюсь.
Женщина, которую назвали Мариной Ивановной, шагнула вперёд.
– Елена, я понимаю ваше недоверие. Но поверьте, я здесь не чтобы навредить. Просто побеседовать. Вы же не против поговорить?
Я посмотрела на неё. Типичная советская тётка с добрым лицом и цепкими глазами. Псевдопсихолог, наверняка подставная.
– Я против. До свидания.
Я закрыла дверь и заперла на все замки. Слышала, как тётя Зина за дверью возмущалась: «Видала? Совсем больная! Своих не признаёт! Лечить надо!»
Я позвонила адвокату.
– Олег Викторович, тут такое дело. Ко мне пришли с каким-то псевдопсихологом. Говорят, побеседовать хотят.
– Не открывайте никому, – твёрдо сказал он. – Это провокация. Они пытаются собрать доказательства вашей неадекватности. Если впустите, потом этот «психолог» даст показания, что вы вели себя странно. Игнорируйте.
Я последовала совету. Но они не унимались. Тётя Зина приходила ещё два раза, стучала, звонила, кричала под дверью. Я не открывала. Соседи начали коситься, но мне было всё равно.
На работе тоже начались проблемы. Ко мне подошла заместитель директора и сказала, что звонили какие-то люди, представлялись родственниками, просили охарактеризовать моё поведение. Говорили, что я склонна к истерикам и неадекватным поступкам. Замдиректора, женщина умная, послала их подальше и предупредила меня, чтобы я была осторожна.
Я держалась. Ждала суда.
Первое заседание назначили на середину мая. Я пришла в суд за час до начала. Ира была со мной. Адвокат уже ждал нас в коридоре.
– Не волнуйтесь, – сказал он. – Держитесь уверенно. На вопросы отвечайте спокойно. Если не знаете, что сказать, лучше промолчите или посоветуйтесь со мной.
В зал суда мы вошли, когда там уже сидели мои родственники. Мать, Миша, Света, тётя Зина. Ещё какие-то люди, видимо, их свидетели. Увидев меня, мать сверкнула глазами, но промолчала.
Судья – женщина лет сорока, усталая, с очками на носу – начала заседание. Объявила состав, спросила стороны, есть ли отводы. Отводов не было.
Первым выступал Миша. Он говорил долго и путанно. Про то, какая я ненормальная, про то, как после смерти бабушки я замкнулась, перестала общаться с семьёй, как однажды разбила чашку на кухне и кричала на мать. Про то, что я злоупотребляю таблетками и никого не слушаю. Про то, что подруга Ира – мошенница, которая воспользовалась моим состоянием и заставила подписать договор дарения.
Я слушала и поражалась. Они сочинили целую историю, где я была сумасшедшей, а они – бедными родственниками, пытающимися спасти меня от самой себя.
Судья слушала молча, изредка задавая вопросы. Потом спросила меня:
– Ответчик, вы признаёте иск?
– Нет, не признаю. Квартира мне досталась от бабушки по завещанию. Я распорядилась ею по своему усмотрению. В момент подписания договора дарения я была полностью дееспособна, отдавала отчёт своим действиям. Никакого давления на меня не оказывалось.
– Расскажите, при каких обстоятельствах был заключён договор?
Я рассказала. Про угрозы родственников, про их попытки отобрать у меня жильё, про то, что я боялась за свою безопасность и решила обезопасить имущество. Про то, что Ира – моя лучшая подруга, которой я доверяю, и что договор дарения был моим добровольным решением.
Судья записывала.
– Свидетели со стороны ответчика есть?
Олег Викторович поднялся.
– Да, ваша честь. Мы вызываем нотариуса, который удостоверял сделку, а также свидетелей, которые могут подтвердить адекватность моей подзащитной.
В зал пригласили нотариуса. Ту самую пожилую женщину, которая сначала меня консультировала. Она дала показания чётко и уверенно.
– Гражданка Смирнова пришла ко мне в здравом уме и твёрдой памяти. Мы подробно обсудили последствия дарения, я разъяснила ей все правовые аспекты. Она понимала, что делает. Никаких сомнений в её дееспособности у меня не возникло.
– А не могло ли быть так, что она находилась под влиянием? – спросила судья.
– Нет. Решение было её собственным. Она чётко формулировала свои мысли и аргументировала поступок.
Мать на этих словах зашипела, но судья сделала ей замечание.
Потом вызывали свидетелей со стороны истца. Тётя Зина вышла и начала вещать, какая я была странная на похоронах бабушки, как я плакала и билась в истерике, как потом ходила сама не своя. Я слушала и удивлялась: на похоронах я действительно плакала, потому что бабушку любила. Это теперь признак сумасшествия?
Потом выступала какая-то соседка, которой я однажды не открыла дверь, когда она пришла за солью. Соседка вещала, что я скрытная, ни с кем не общаюсь, веду себя подозрительно.
Судья слушала, но по лицу её было видно, что эти показания её не впечатляют.
Заседание длилось три часа. В конце судья объявила, что по ходатайству истца будет назначена судебно-психиатрическая экспертиза, и отложила слушание на месяц.
Мы вышли из зала. Мать с тётей Зиной стояли в коридоре и сверлили меня взглядом. Миша подошёл ближе.
– Ну что, сестричка, – процедил он. – Думаешь, отвертишься? Экспертиза покажет, кто ты есть на самом деле. Поедешь в психушку, там быстро вылечат.
Я промолчала. Ира взяла меня под руку.
– Пошли отсюда. Не слушай его.
Мы вышли на улицу. Солнце светило ярко, по-весеннему. На деревьях распустились листья. Я глубоко вздохнула.
– Ир, а если они что-то придумают? Подкупят экспертов?
– Не придумают. Олег Викторович сказал, экспертиза независимая. Ты здорова, и это докажут. Держись.
Я держалась. Но внутри нарастала тревога.
В начале июня меня вызвали на экспертизу. Я приехала в областной психоневрологический диспансер. Там меня встретила комиссия из трёх врачей. Две женщины и мужчина. Все в белых халатах, с добрыми, но внимательными глазами.
– Садитесь, Елена. Расскажите, как вы себя чувствуете? – начала одна из врачей.
Я рассказала. Про работу, про увлечения, про друзей. Потом они задавали вопросы про семью, про отношения с родственниками. Я не скрывала – рассказала про конфликт, про их попытки отобрать квартиру.
– А как вы оцениваете своё решение подарить квартиру подруге? – спросил мужчина.
– Как единственно верное в той ситуации. Я не хотела, чтобы моё имущество досталось людям, которые меня не уважают и хотят меня обобрать. Я доверяю подруге и не жалею о своём решении.
– Вы понимали, что после дарения вы теряете все права на квартиру?
– Да, нотариус мне подробно объяснил. Я осознанно пошла на это.
Врачи переглянулись. Потом задали ещё несколько стандартных вопросов – про даты, про события, про простые арифметические задачи. Я отвечала легко.
Через два часа меня отпустили. Сказали, что заключение будет готово через две недели.
Я вернулась домой и стала ждать.
Эти две недели были самыми тяжёлыми. Родственники не звонили, не приходили. Тишина пугала больше, чем их крики. Я понимала, что они тоже ждут. Ждут, чем закончится экспертиза.
Ира звонила каждый день, поддерживала. Олег Викторович тоже держал руку на пульсе.
Наконец пришло заключение. Я вскрыла конверт дрожащими руками. Читала и не верила своим глазам.
«По результатам судебно-психиатрической экспертизы гражданка Смирнова Елена Владимировна психическим заболеванием не страдает и не страдала в момент заключения договора дарения. Способна осознавать фактический характер своих действий и руководить ими. Признаков временного расстройства психической деятельности не выявлено. Заключение дано комиссией врачей...»
Я заплакала. От облегчения, от усталости, от всего сразу.
Позвонила Ире, прочитала заключение. Она закричала в трубку:
– Я же говорила! Я же знала! Теперь они точно отстанут!
– Не знаю, Ир. Они такие... Могут и дальше воевать.
– Пусть воюют. С таким заключением у них ничего не выйдет.
Олег Викторович, получив копию заключения, тоже остался доволен.
– Отлично. Теперь у нас есть железное доказательство. На следующем заседании я заявлю ходатайство о приобщении этого документа. Думаю, суд быстро вынесет решение.
Следующее заседание назначили на конец июня.
В этот раз родственники выглядели по-другому. Не было той самоуверенности, как в первый раз. Мать сидела бледная, Света нервно теребила платок, Миша смотрел в пол. Они уже знали результаты экспертизы.
Судья открыла заседание, зачитала заключение экспертов и спросила истца:
– У вас есть что добавить? Ходатайства?
Миша поднялся. Вид у него был жалкий.
– Ваша честь, я... мы считаем, что экспертиза проведена необъективно. У сестры всегда были проблемы. Может, нужна повторная экспертиза?
Судья посмотрела на него поверх очков.
– Основания для повторной экспертизы? Предоставьте доказательства необъективности.
Миша замялся. Света дёрнула его за рукав, но он отдёрнул руку.
– Ну... у нас нет доказательств. Но мы уверены...
– Уверенность не является основанием. Отказываю в ходатайстве.
Олег Викторович поднялся.
– Ваша честь, прошу приобщить к делу характеристику с места работы ответчика, показания соседей, а также заключение нотариуса. Всё это подтверждает, что гражданка Смирнова является дееспособным, адекватным человеком, а договор дарения заключён в соответствии с законом.
Судья кивнула, приняла документы. Потом удалилась в совещательную комнату.
Мы ждали минут сорок. В коридоре стояла напряжённая тишина. Мать сидела на скамейке, уставившись в пол. Миша курил в туалете, хотя нельзя. Света ходила взад-вперёд, цокая каблуками.
Наконец нас пригласили в зал.
Судья зачитала решение:
– Исковые требования Смирнова Михаила Владимировича к Смирновой Елене Владимировне о признании договора дарения недействительным оставить без удовлетворения в полном объёме. Договор дарения, заключённый между Смирновой Е.В. и Скворцовой И.В., признаётся законным и соответствующим нормам Гражданского кодекса РФ. Судебные издержки отнести на счёт истца.
Я выдохнула. Ира сжала мою руку. Олег Викторович улыбнулся.
Мать вскочила.
– Не может быть! – закричала она. – Это неправильно! Мы будем обжаловать! Вы ещё не то услышите!
Судья постучала молоточком.
– Гражданка, прекратите! Решение может быть обжаловано в установленном порядке. На этом заседание закрыто.
Мать выбежала из зала. Миша и Света за ней. Тётя Зина плелась сзади, бормоча что-то про Божью кару.
Мы остались втроём – я, Ира и адвокат.
– Поздравляю, – сказал Олег Викторович. – Вы выиграли.
– Спасибо вам огромное, – я пожала ему руку. – Без вас бы не справилась.
– Справились бы. Правда была на вашей стороне.
Мы с Ирой вышли из здания суда. На улице стоял жаркий июньский день. Солнце пекло немилосердно, но мне было хорошо. Свободно.
– Ну что, – сказала Ира. – Поехали отмечать? Ко мне? Серёжа шашлыки обещал.
– Поехали.
В машине я смотрела в окно на проплывающие дома, деревья, людей. И думала о том, что всё позади. Квартира осталась у Иры, но для меня это было не главное. Главное, что я выстояла. Не сломалась. Не отдала им ни метра.
Вечером у Иры мы жарили шашлыки, пили вино, смеялись. Серёжа рассказывал анекдоты. Я чувствовала себя почти счастливой.
Но, как оказалось, рано я радовалась. Мои родственники умели проигрывать красиво. Они затаились, чтобы нанести новый удар. И этот удар последовал очень скоро.
Проигрыш в суде стал для моих родственников ударом, но не приговором. Я надеялась, что они успокоятся, признают поражение. Куда там.
Через неделю после решения суда мне позвонил Олег Викторович.
– Елена, у меня для вас новость. Ваш брат подал апелляционную жалобу.
У меня внутри всё оборвалось.
– Что? Опять? Но ведь суд уже всё решил. Экспертиза же есть.
– Есть. Но они имеют право обжаловать. Будут пытаться доказать, что экспертиза проведена с нарушениями или что суд не учёл какие-то обстоятельства. Это их право. Мы будем защищаться.
Я положила трубку и долго сидела, глядя в стену. Сколько можно? Сколько они будут меня мучить?
Ира, узнав новость, примчалась ко мне вечером с тортом и бутылкой вина.
– Лен, не раскисай. Пусть подают куда хотят. У нас всё законно. Они просто тянут время и тратят свои нервы и деньги. Пусть.
– Ир, я устала. Честно. Мне кажется, это никогда не кончится.
– Кончится. Обязательно кончится. Просто нужно ещё немного потерпеть.
Мы сидели на кухне, пили вино, и я чувствовала, как напряжение потихоньку отпускает. Ира умела меня успокаивать.
Апелляцию назначили на середину июля. Областной суд, другой город, другая судья. Мы с Ирой и Олегом Викторовичем приехали заранее.
В зале суда снова собрались все. Мать, Миша, Света, тётя Зина. Выглядели они по-другому. Не было той уверенности, что в первый раз. Мать сидела сжавшись, Миша нервно теребил галстук. Света подкралась, накрасилась ярко, но под глазами залегли тени.
Судья – женщина пожилая, строгая – начала заседание. Миша снова пытался вещать про мою неадекватность, про то, что экспертиза проведена не теми врачами, что нотариус была в сговоре с Ирой, что все документы подделаны.
Олег Викторович парировал каждый его довод спокойно и аргументированно. Предоставил копии документов, заключение экспертизы, показания нотариуса, характеристики с работы.
Судья слушала внимательно, задавала вопросы. Потом удалилась на совещание.
Мы ждали два часа. Когда судья вернулась, я уже не чувствовала ничего. Пустота внутри.
– Апелляционную жалобу Смирнова Михаила Владимировича оставить без удовлетворения. Решение суда первой инстанции оставить без изменения. Определение суда апелляционной инстанции вступает в законную силу немедленно.
Я выдохнула. Ира сжала мою руку до боли.
Мать вскочила.
– Да что ж это такое! – закричала она на весь зал. – Суд купленный! Все куплены! Она же ненормальная, а вы её защищаете!
Судья постучала молоточком.
– Гражданка, прекратите! Ещё одно слово – и я вынуждена буду привлечь вас к административной ответственности за неуважение к суду.
Света дёрнула мать за руку, усадила на место. Мать тряслась, но молчала.
Мы вышли из здания суда. На улице стояла жара. Солнце пекло так, что асфальт плавился.
– Всё, – сказал Олег Викторович. – Это окончательное решение. Дальше только Верховный суд, но шансов у них практически нет. Да и денег на это у них не хватит.
– Спасибо вам огромное, – я пожала ему руку. – Вы нас спасли.
– Я свою работу делал. Рад, что всё хорошо закончилось.
Мы попрощались с адвокатом и поехали к Ире. Серёжа уже ждал с шашлыком и холодным пивом.
– Ну что, победители? – спросил он, обнимая меня.
– Победители, – улыбнулась я.
Вечер прошёл отлично. Мы жарили мясо, купались в бассейне (у Иры был небольшой надувной бассейн во дворе), смеялись и пили вино. Я впервые за долгое время позволила себе расслабиться.
Но, как оказалось, рано.
Через две недели после апелляции началось то, чего я совсем не ожидала.
Я возвращалась с работы вечером. Во дворе стояла группа соседок. Тётя Нина, баба Клава с первого этажа, ещё какие-то женщины. Увидев меня, они замолчали и уставились. Я прошла мимо, поздоровавшись. В ответ – тишина.
На следующий день я вышла выносить мусор и заметила на двери подъезда листовку. Крупными буквами: «Осторожно! В нашем доме живёт мошенница! Завладела квартирой обманным путём, лишила родную мать и брата жилья! Будьте бдительны!»
Я похолодела. Сорвала листовку, прочитала. Там была моя фотография, имя, фамилия и этот текст. Без подписи, но я сразу поняла, чьих рук это дело.
Я позвонила Ире.
– Ир, они расклеили по подъезду объявления. Что я мошенница и всех обманула.
– Чего? – Ира аж задохнулась. – Совсем с ума сошли? Ты их сняла?
– Сняла одну. Но там, наверное, везде висят.
– Бери все и неси в полицию. Это клевета.
Я обошла подъезд. Листовки висели на каждом этаже. Я собрала их, сколько нашла. Поехала в отделение.
Участковый, уже знакомый мне по прошлым визитам, вздохнул, увидев меня.
– Опять вы? Что случилось?
Я протянула ему листовки.
– Вот. Кто-то расклеил по подъезду. Клевета на меня.
Он прочитал, покивал.
– А кто это сделал, знаете?
– Догадываюсь. Мои родственники. Мы суд выиграли, они злятся.
– Доказательства есть, что это они?
– Нет. Но кто ещё?
Участковый развёл руками.
– Без доказательств трудно. Напишите заявление, проведём проверку. Но если нет свидетелей и камер, найти заказчика сложно.
Я написала заявление. Знала, что толку не будет. Но хоть что-то.
Через три дня я обнаружила новую партию листовок. Теперь уже на столбах возле дома и на остановке. Те же фотографии, тот же текст. И добавилось: «Не дайте себя обмануть! Предупредите своих близких!»
Я сорвала и эти. Руки тряслись.
Дома я включила компьютер и зашла в соцсети. И обомлела. В местных группах нашего района висели посты с моей фотографией. Те же обвинения. Люди в комментариях писали ужасные вещи. «Мошенницу надо наказать», «Позор таким», «Куда власти смотрят», «Родную мать обобрала – это вообще дно». Кто-то даже призывал прийти ко мне домой и устроить самосуд.
Я сидела и читала, и мне казалось, что земля уходит из-под ног. Они решили уничтожить меня публично. Сделать из меня изгоя.
Я позвонила Ире, голос дрожал.
– Ир, они в интернете меня травят. В группах района посты висят. Меня там мошенницей называют, мать обобравшей. Люди пишут гадости, угрожают.
– Лен, не читай это. Это специально, чтобы тебя добить. Они хотят, чтобы ты сломалась. Не дай им.
– Но как не читать? Там же моё имя, моё фото. Мне на работу теперь стыдно выходить.
– А ты не ходи пока. Возьми отпуск. Или больничный. Пережди.
Я взяла больничный. Сказала на работе, что плохо себя чувствую. Сидела дома, задёрнув шторы, и боялась выходить на улицу.
Ира приезжала каждый день. Привозила продукты, сидела со мной, говорила, что всё пройдёт.
– Они просто злые, – говорила она. – Проиграли суд, вот и бесятся. Им ничего не осталось, только гадости делать. Но это пройдёт. Люди быстро забывают.
Я слушала, кивала, но внутри была пустота.
Однажды вечером в дверь позвонили. Я посмотрела в глазок. На площадке стоял пожилой мужчина, сосед с первого этажа, дед Иван. Я открыла.
– Здравствуйте, – сказал он. – Я это... извините, что беспокою. Вы Лена?
– Да.
– Я насчёт этих листовок. Вы не думайте, мы не верим. Я вашу бабушку знал, хорошая женщина была. И вы всегда нормальная были. А эти... – он махнул рукой. – Я вашу мать вчера видел, она с тётей Ниной шепталась. Думают, никто не видит. А я вижу. Это они всё устроили. Вы не бойтесь, мы за вас.
У меня на глаза навернулись слёзы.
– Спасибо вам, дедушка Иван. Спасибо огромное.
– Да не за что. Держитесь.
Он ушёл, а я стояла в прихожей и плакала. От облегчения, от неожиданной поддержки. Оказывается, не все соседи против меня.
На следующий день я решила выйти в магазин. Надо было, продукты закончились. Я спустилась во двор и нос к носу столкнулась с тётей Ниной. Она шла с сумкой и, увидев меня, демонстративно отвернулась и плюнула в сторону.
– Тьфу, – сказала она громко. – Бессовестная.
Я остановилась.
– Тётя Нина, что вы себе позволяете?
– А то и позволяю, – она развернулась ко мне. – Людей обманывать, мать родную без жилья оставлять – это можно, а плюнуть нельзя?
– Я никого не обманывала. И мать моя живёт в своей квартире. А это моё личное дело, кому я своё имущество подарила.
– Личное! – заверещала она. – Да она квартиру подружке отдала, а родная мать с братом по миру пойдут! Стыдоба!
Из подъезда вышли ещё соседи. Остановились, смотрели. Я чувствовала, как горят щёки.
– Тётя Нина, вы не знаете всей истории. И не лезьте не в своё дело.
– Это ты не лезь! – крикнула она. – Валила бы отсюда, пока люди добрые не выгнали!
Я развернулась и ушла. Без продуктов, просто прочь. Шла и не видела дороги от слёз.
Вечером позвонила мать. Впервые за долгое время. Я взяла трубку.
– Ну что, дочура, – голос её был сладким, почти ласковым. – Как тебе живётся? Соседи-то не жалуют?
– Это ты всё устроила, – сказала я тихо.
– А кто же ещё? – она засмеялась. – Ты думала, мы тебе это простим? Ты нас опозорила, квартиру отдала чужой тётке, Мишу подставила. Теперь живи, как знаешь. Мы тебе жизнь медовой не сделаем. Будешь знать, как с роднёй воевать.
– Мама, ты понимаешь, что это клевета? Что это статья?
– А подавай в суд, – хмыкнула она. – Докажи сначала, что это мы. А мы ничего не делали. Это народ сам возмущается. Ты же у нас народная героиня.
Она повесила трубку.
Я сидела и смотрела в стену. Они меня добивают. Медленно, методично. Хотят, чтобы я уехала, сдалась, может, даже квартиру им вернула, лишь бы отстали.
Но я не сдамся.
Я позвонила Олегу Викторовичу, рассказала про листовки и про травлю в интернете.
– Это серьёзно, – сказал он. – Можно подать заявление о клевете. Собрать доказательства, скриншоты, листовки. Попробуем найти, кто распространяет. Если это ваши родственники, их могут привлечь.
– А если не найдут?
– Тогда хотя бы создадим им проблемы. Вызовем на допросы, пообщаемся с участковым. Пусть знают, что просто так это не сойдёт.
Мы подали заявление. Началась новая проверка. Меня вызывали в полицию, опрашивали, показывали фотографии. Я опознала тётю Нину на одной из камер, которая висела на соседнем доме. Она клеила листовки на столб.
Тётю Нину вызвали к участковому. Она сначала отпиралась, но потом, когда ей показали видео, созналась. Сказала, что её попросила мать. За небольшую плату.
Мать вызвали следующей. Она пришла в отделение с адвокатом. Да, с адвокатом. Миша нанял ей какого-то проходимца. Мать всё отрицала. Говорила, что тётя Нина всё врёт, что она сама всё придумала из-за старой обиды.
Участковый развёл руками. Доказательств против матери не было. Тётя Нина – пожилая женщина, ей ничего не будет. Максимум – предупреждение. Мать отделалась лёгким испугом.
Я вышла из отделения и долго сидела на лавочке. Солнце светило, но мне было холодно.
Ира приехала, забрала меня.
– Лен, хватит, – сказала она. – Ты сама себя убиваешь. Плюнь на них. Живи своей жизнью. Они ничего не добьются. Квартира моя, и это законно. А их злость их же и съест.
– Ир, я устала бояться. Выходить на улицу, здороваться с соседями. Они же все теперь на меня косо смотрят.
– Не все. Дед Иван вон заступился. И другие есть. А те, кто косо смотрят, пусть смотрят. Тебе с ними жить не век.
Я кивнула, но легче не стало.
Прошёл август. Трава поутихла. Листовки больше не появлялись, посты в соцсетях затихли. Люди переключились на другие новости. Я потихоньку начала выходить, ходить на работу. Коллеги меня поддерживали, никто не косился. На работе меня ценили, и это спасало.
В сентябре случилось то, чего я совсем не ожидала.
Мне позвонила тётя Зина. Та самая, что была свидетельницей против меня. Я удивилась, но взяла трубку.
– Леночка, – заговорила она тихо, почти шёпотом. – Ты прости меня, Христа ради. Я тогда на суде... меня мать твоя заставила. Сказала, что если не пойду, то Миша с долгами не справится, что мы все пропадём. Я дура старая, повелась. А теперь... теперь я вижу, что натворила. Прости, если сможешь.
Я молчала, переваривая.
– Тётя Зина, зачем вы звоните?
– Хочу правду сказать. Если понадобится, я готова дать новые показания. Что мать тебя шантажировала, что они с Мишей всё придумали про твою болезнь. Я не хочу на том свете с таким грехом.
– Вы серьёзно?
– Серьёзно, Леночка. Устала я от этой вражды. Мать твоя – злая баба, она всю семью перессорила. А ты... ты всегда хорошая была. Прости меня.
Я не знала, что ответить. Слишком много всего навалилось.
– Тётя Зина, я подумаю. Если что – я позвоню.
– Позвони, дочка. Я всё скажу, как есть.
Мы попрощались. Я сидела и думала. Неужели даже в их стане начался разброд? Может, это ловушка? Но голос тёти Зины звучал искренне.
Я рассказала Ире. Она пожала плечами.
– Может, и правда одумалась. Бабка старая, смерть близко, вот и задумалась о душе. Пусть живёт. Если что – пригодится.
Я согласилась.
Осенью жизнь потихоньку вошла в колею. Я ходила на работу, встречалась с Ирой, даже пару раз сходила в кино с коллегами. Родственники затаились. Мать не звонила, Миша не писал. Тишина была подозрительной, но я старалась не думать о плохом.
В ноябре я встретила его. Андрея. Он пришёл к нам в офис налаживать бухгалтерскую программу. Высокий, спокойный, с добрыми глазами. Мы разговорились, потом он пригласил на кофе. Я согласилась.
Сначала я боялась. Боялась, что он узнает мою историю, что его напугают мои проблемы. Но Андрей оказался не из пугливых. Я рассказала ему всё. Про квартиру, про родственников, про суды, про травлю. Он слушал молча, потом сказал:
– Ты сильная. Не каждый такое выдержит. Я рад, что ты мне рассказала. Это ничего не меняет. Ты мне нравишься.
Я расплакалась. Впервые от счастья.
Мы стали встречаться. Андрей работал программистом, жил один в съёмной квартире. Мы гуляли по паркам, ходили в кино, просто сидели у меня на кухне и разговаривали. С ним было легко. Он не лез в душу, не пытался спасать, просто был рядом.
Ира одобрила.
– Хороший мужик, – сказала она. – Спокойный. То, что тебе надо.
В декабре мы с Андреем поехали на выходные за город. Сняли домик, гуляли по лесу, дышали морозным воздухом. Я впервые за долгое время почувствовала себя счастливой.
Возвращаясь в воскресенье вечером, я заметила пропущенный вызов от неизвестного номера. Перезванивать не стала. Мало ли.
Но через час пришло сообщение. С того же номера.
«Лена, это Света. Миша в больнице. Инфаркт. Если хочешь попрощаться, приезжай».
Я замерла. Андрей посмотрел на меня.
– Что случилось?
– Брат в больнице. Инфаркт. Света пишет.
– Поедешь?
Я не знала. Часть меня кричала: «Не смей! Они тебя уничтожить хотели!» А другая часть... другая часть помнила, что это мой брат. Как бы он ни поступил, как бы ни хотел меня обобрать – он моя кровь.
– Поеду, – сказала я тихо. – Просто посмотрю. Издалека.
Андрей кивнул.
– Я с тобой.
Мы поехали в больницу. Света встретила нас в коридоре. Увидев меня, скривилась, но смолчала. Вид у неё был замученный, опухший.
– В реанимации он, – сказала она. – Врачи говорят, тяжёлый. Если выживет, долго восстанавливаться будет. А денег нет. Ты бы хоть помогла, что ли. Сестра всё-таки.
Я посмотрела на неё. Света стояла, теребила край куртки, и в глазах у неё была не злость, а усталость.
– Чем помочь?
– Деньгами. Лекарства дорогие, реабилитация. Мать все сбережения отдала, но мало. Мы в долг взяли, а отдавать нечем.
Я молчала. Андрей тронул меня за локоть.
– Решай сама, – тихо сказал он.
Я думала о том, что они сделали со мной. О листовках, о судах, о травле, о попытках упечь меня в психушку. И о том, что Миша – мой брат. И что бабушка учила меня прощать.
– Сколько нужно? – спросила я.
Света назвала сумму. Немаленькую. Я кивнула.
– Я переведу завтра. Но это всё. Больше не просите.
Света всхлипнула.
– Спасибо, – сказала она. – Я знаю, мы тебе много зла сделали. Прости, если сможешь.
Я не ответила. Просто развернулась и пошла к выходу. Андрей догнал меня.
– Ты правильно сделала, – сказал он. – Не для них, для себя.
Я кивнула. На душе было странно. Пусто и немного светло.
Миша выжил. Я узнала об этом от тёти Зины, которая позвонила через неделю. Сказала, что он в сознании, идёт на поправку. И что мать, узнав о моей помощи, долго молчала, а потом сказала: «Может, и правда мы дураки были».
Я не знала, верить ли этому. Но мне было всё равно. Я сделала то, что считала правильным. А они пусть сами разбираются со своей совестью.
Жизнь продолжалась. Впереди был Новый год. Андрей пригласил меня встречать его вместе. Ира с Серёжей тоже звали. Я выбрала Андрея.
Мы встретили Новый год у него. Сидели на полу перед телевизором, ели оливье, пили шампанское. Под бой курантов он поцеловал меня и сказал:
– С новым счастьем.
Я улыбнулась и вдруг поняла, что это правда. Старое кончилось. Начинается новая жизнь.
Но родственники ещё напомнят о себе. Они всегда напоминают.
Глава 6. Эпилог. Весна и новая жизнь
Тот Новый год стал поворотным. Я встретила его с Андреем, и впервые за долгое время мне не хотелось оглядываться назад. Мы сидели у него в квартире, за окном взрывались фейерверки, а я чувствовала, как внутри тает ледяная глыба, которую я носила в груди почти год.
После праздников жизнь вошла в спокойное русло. Я работала, встречалась с Андреем, изредка выбиралась к Ире. Она светилась счастьем – у них с Серёжей намечался ребёнок. Ира ходила уже округлившаяся, счастливая, и глядя на неё, я тоже начинала верить, что в этой жизни есть место для простого человеческого счастья.
О родственниках я старалась не думать. Мать не звонила. Миша молчал. Света тоже исчезла с радаров. Только тётя Зина иногда написывала в мессенджере: «Как ты, Леночка?» Я отвечала коротко: «Нормально». И всё.
В конце января позвонила Света. Я долго смотрела на экран, прежде чем ответить.
– Лена, привет, – голос у неё был уставший, без обычного визга. – Это Света. Ты извини, что беспокою.
– Что случилось?
– Мишу выписали. Он дома. Врачи сказали, что работать пока не может, нужен покой и реабилитация. Я... я не знаю, как дальше. Денег нет, кредиты висят, мать твоя тоже сдала совсем. Ты бы не могла... ну, ещё помочь? Хоть немного?
Я молчала. Света заговорила быстрее:
– Я понимаю, мы тебе столько зла сделали. Но Миша реально на ладан дышит. Если бы не твоя помощь тогда, его бы не спасли. Врачи сказали, что операцию сделали вовремя только потому, что были деньги. Ты нас спасла. Я это помню.
– Света, я уже помогала. И сказала тогда – это всё.
– Я знаю. Прости. – она всхлипнула. – Я просто не знаю, куда бежать. Мать твоя всё на меня орёт, что я плохая жена, что Мишу не уберегла. А я что? Я работаю за копейки, дома ребёнок, Миша лежит... Лен, прости, что позвонила. Не буду больше.
Она отключилась. Я сидела и смотрела на телефон. Андрей подошёл, обнял за плечи.
– Кто звонил?
– Света. Денег просит.
– А ты что?
– Не знаю. Сказала, что Миша еле живой, что мать на неё орёт. Жалко её, хоть и сволочь та ещё.
– Это не твоя проблема, – тихо сказал Андрей. – Они сами выбрали эту дорогу. Ты им не обязана.
– Знаю. Но если бы не я, он бы умер. И эта мысль меня грызёт.
Андрей вздохнул.
– Делай как знаешь. Я поддержу любое твоё решение.
Я думала два дня. А потом перевела Свете ещё немного. Не много, но на первое время хватит. И написала сообщение: «Это в последний раз. Больше не проси».
Она ответила: «Спасибо. Я твой должник навеки».
Я убрала телефон и постаралась забыть.
Февраль пролетел незаметно. Мы с Андреем съездили на пару дней в Питер, гуляли по заснеженному городу, пили глинтвейн в маленьких кафешках. Я ловила себя на мысли, что уже почти не вспоминаю ту войну, что была год назад. Иногда, правда, снились кошмары – мать с перекошенным лицом, судья с молоточком, листовки на стенах. Но Андрей рядом успокаивал, и я снова засыпала.
В марте случилось то, чего я совсем не ждала.
Мне позвонила тётя Зина.
– Леночка, ты можешь приехать? – голос у неё был какой-то странный. – Я у мамы твоей. Она... она говорить с тобой хочет.
– Тётя Зина, я не хочу с ней говорить. Вы знаете, что было.
– Знаю, дочка. Всё знаю. Но она изменилась. Честно. После того как ты Мишу спасла, она сама не своя. Плачет всё время. Говорит, что дура была. Приезжай, пожалуйста. Ради бога.
Я молчала. Андрей рядом вопросительно смотрел на меня.
– Я подумаю, – сказала я и положила трубку.
Вечером мы обсуждали это с Андреем.
– Поезжай, – сказал он. – Если не поедешь, будешь всю жизнь гадать. А так хочешь – поговоришь, хочешь – просто посмотришь на неё и уйдёшь. Хуже не будет.
Я согласилась. Но поехала не одна. Андрей настоял, что будет ждать меня в машине во дворе.
Материнская квартира встретила меня запахом лекарств и старости. Я позвонила, дверь открыла тётя Зина. Она всплеснула руками, обняла меня, чего раньше никогда не делала.
– Проходи, Леночка, проходи. Она в комнате.
Я прошла. Мать сидела в кресле, укутанная в плед. Она постарела лет на десять. Лицо осунулось, под глазами тёмные круги, руки тряслись. Увидев меня, она всхлипнула.
– Лена... дочка... пришла...
Я остановилась у порога.
– Мама, тётя Зина сказала, ты хочешь поговорить.
– Хочу, – она закивала, слёзы потекли по щекам. – Садись, пожалуйста. Не стой.
Я села на стул напротив. Мать долго молчала, вытирала слёзы платком, потом заговорила:
– Я дура старая. Прости меня, Лена. За всё прости. За те слова, за суды, за листовки эти дурацкие. Тётя Нина мне рассказала, что ты Мишу спасла. Деньги дала, когда у нас ничего не было. Врачи сказали, без этих денег он бы не выжил. А мы тебя... мы тебя убить хотели.
Я молчала. Внутри всё сжалось.
– Я не знала, что ты такая, – продолжала мать. – Думала, слабая, безответная. А ты вон какая оказалась. Сильная. И добрая. Не чета нам.
– Мама, зачем ты меня позвала?
– Прощения попросить. И сказать, что квартира твоя. Никому мы её не отдадим. Миша тоже так сказал. Он, когда очнулся после операции, первое спросил: «Лена приходила?» Я говорю: «Нет». А он: «Позовите. Я просить прощения хочу». Только сил у него пока нет, в больнице лежит. Но как встанет – сам придёт.
Я смотрела на мать и не верила своим ушам. Неужели такое бывает? Неужели люди меняются?
– Мама, квартира уже не моя. Я же тебе говорила. Я её Ире подарила.
– Знаю, – мать вздохнула. – Ирка твоя – хорошая, видно. Но ты ей доверяешь. А раз доверяешь, значит, правильно сделала. Мы сами виноваты, что ты на такое пошла. Если бы не мы, не пришлось бы тебе квартиру отдавать.
Я не знала, что сказать. Тётя Зина принесла чай, поставила на столик. Мы сидели втроём и пили чай, как когда-то давно, в детстве. Только теперь всё было по-другому.
Перед уходом мать взяла меня за руку.
– Лена, ты приходи. Если захочешь. Я не буду тебя ни о чём просить. Просто приходи. Миша поправится – он тоже хочет тебя видеть. Света... ну, со Светой они разводятся, кстати. Не выдержала она. Ушла к другому. Миша остался один с ребёнком. Но это уже его проблемы.
Я кивнула.
– Я подумаю, мама.
И ушла.
В машине Андрей ждал с горячим кофе.
– Ну как? – спросил он.
– Странно, – ответила я. – Кажется, они действительно изменились. Или просто сломались.
– А ты?
– А я нет. Я выжила.
Он улыбнулся и поцеловал меня.
В апреле Миша действительно пришёл. Я открыла дверь и увидела его на пороге – худого, бледного, с палочкой. Он стоял и смотрел на меня.
– Можно? – спросил тихо.
Я посторонилась.
Он вошёл, огляделся. Сел на кухне, куда я его провела. Долго молчал, потом заговорил:
– Лен, я сволочь. Я это знаю. Простить не прошу – не за что. Но спасибо тебе. Если бы не ты, меня бы не было. Врачи сказали, шансов было мало, а операция дорогая. Мать твоя звонила Свете, та сказала, что ты деньги дала. Два раза дала. Я... я не знал. Думал, это мать где-то заняла.
– Это были мои деньги, – сказала я. – Последние.
– Я знаю. И никогда не забуду. – он поднял на меня глаза. – Ты квартиру Ирке отдала, а нам помогаешь. Почему?
– Потому что я не вы, – ответила я просто.
Он кивнул, сглотнул.
– Прости нас. Всех. Меня, мать, Светку. Тётю Зину тоже, хоть она и одумалась.
– Простила уже, – сказала я. – Давно.
Мы сидели и пили чай. Как чужие люди, которые когда-то были семьёй. И говорили о простых вещах – о его здоровье, о сыне, о работе. О том, что было раньше, не вспоминали.
В мае случилось сразу два события.
Первое – Ира родила. Девочку, красивую, здоровую. Я приехала в роддом с огромным букетом цветов. Ира светилась счастьем.
– Ленка, ты моя крестная, – заявила она. – Я уже решила. Если согласна, конечно.
– Согласна, – рассмеялась я. – Конечно, согласна.
– И квартиру я тебе верну, – добавила она. – Серёжа тоже так считает. Мы уже всё обсудили. Как только я встану на ноги, поедем к нотариусу. Хватит тебе жить на птичьих правах.
– Ир, не надо. Я же тебе доверяю.
– А я тебе доверяю. И не хочу, чтобы у тебя даже мысли были, что я хапнула и сижу. Квартира твоя по праву. А мы с Серёжей и без неё проживём. Тем более теперь у нас дочка, надо думать о будущем. А будущее – это чтобы рядом были свои, а не чужие.
Я обняла её и заплакала. От счастья.
Второе событие случилось в конце мая.
Я шла с работы домой. Вечер был тёплый, пахло сиренью. Во дворе на лавочке сидели соседки. Тётя Нина, баба Клава, ещё несколько женщин. Увидев меня, они заулыбались.
– Леночка, здравствуй! – замахала тётя Нина. – Иди к нам, посиди!
Я удивилась, но подошла.
– Мы тут пирожков напекли, – засуетилась баба Клава. – Угощайся. Ты же теперь наша героиня.
– Героиня? – не поняла я.
– А то! – тётя Нина поджала губы. – Мы всё знаем. Тётя Зина рассказала, как ты брата спасла, деньги дала, хоть он тебя и мучил. И мать твоя теперь ходит, всем рассказывает, какая у неё дочь хорошая. Гордится, говорит.
Я опешила.
– Мать? Гордится?
– Ага, – закивала баба Клава. – Мы сначала не верили, думали, опять врёт. А тётя Зина подтвердила. И Миша сам приходил к деду Ивану, благодарил его, что тот за тебя заступился тогда. Сказал, что ты его спасла. Так что ты теперь у нас героиня. Садись, пирожок ешь.
Я села на лавочку, взяла пирожок. Соседки болтали о своём, а я смотрела на цветущую сирень и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё год назад меня здесь травили, а теперь угощают пирожками. И мать, которая проклинала меня, теперь мной гордится. И брат, который хотел меня упечь в психушку, пришёл просить прощения.
Люди меняются. Или просто обстоятельства их меняют.
В июне мы с Андреем поехали к Ире на крестины. Я держала на руках маленькую Машу, свою крестницу, и чувствовала, как внутри разливается тепло.
– Хочешь своего? – шепнул Андрей.
Я посмотрела на него.
– Ты о чём?
– О ребёнке. Нашем. Я бы хотел.
Я замерла. Потом улыбнулась.
– Хочу.
Он поцеловал меня, и Ира зааплодировала.
– Ну наконец-то! – закричала она. – А то я уж думала, вы никогда не решитесь!
В июле мы подали заявление в загс. Свадьбу решили играть небольшую, только свои. Ира с Серёжей, тётя Зина (она напросилась сама), несколько коллег с работы. Мать я позвала. Долго думала, но позвала.
Она пришла. Сидела тихо, в углу, утирала слёзы. Миша тоже пришёл, с сыном, моим племянником. Мальчик лет десяти, стеснительный, похожий на отца. Я поговорила с ним, подарила книжку. Он улыбнулся.
На свадьбе было хорошо. Тихо, душевно. Андрей сказал тост про то, что жизнь – сложная штука, но главное в ней – уметь прощать и идти дальше. Я смотрела на него и думала, что это правда.
В конце вечера ко мне подошла мать.
– Лена, – сказала она тихо. – Можно я тебя обниму?
Я кивнула. Она обняла меня, и я почувствовала, как она дрожит.
– Спасибо, что позвала, – прошептала она. – Я не заслужила.
– Мама, прошлое прошло. Живём дальше.
Она заплакала, уткнувшись мне в плечо. И я вдруг поняла, что действительно её простила. Не потому, что она заслужила, а потому что мне это нужно самой. Чтобы жить дальше.
Осенью мы с Андреем переехали. Ира оформила дарственную обратно, и квартира снова стала моей. Мы сделали ремонт, купили новую мебель. В одной комнате решили сделать детскую.
– Ты не боишься? – спросил Андрей. – Что они снова начнут?
– Нет, – ответила я. – Во-первых, они изменились. А во-вторых, я теперь другая. И если что – у меня есть ты, Ира, и силы, чтобы постоять за себя.
Он улыбнулся.
– Вот это я люблю.
В ноябре я узнала, что беременна. Андрей носил меня на руках. Ира прыгала от радости. Мать позвонила и, запинаясь, попросила разрешения приехать, помочь. Я разрешила.
Она приехала с пирожками, с вязаными пинетками. Сидела на кухне, пила чай и говорила:
– Я так рада, Лена. Так рада. Теперь у тебя всё будет хорошо.
– Будет, мама. Обязательно будет.
Я смотрела в окно на падающий снег и думала о том, какой длинной была эта дорога. Год назад я была одна, затравленная, сломленная. А теперь у меня есть дом, муж, скоро будет ребёнок. И даже родственники, пусть не идеальные, но хотя бы переставшие быть врагами.
Жизнь продолжается. И в ней есть место для чуда. Главное – не сдаваться и верить, что весна наступит всегда, даже после самой холодной зимы.
Сейчас я пишу эти строки, а рядом на диване дремлет Андрей, и маленький толчок под сердцем напоминает, что всё было не зря. Квартира пахнет свежесваренным кофе и пирогами, которые принесла мать. За окном тихо падает снег, и в доме тепло.
Я вспоминаю тот воскресный обед, когда они решили продать мою квартиру. Какими чужими и страшными они мне тогда казались. А сейчас... сейчас они просто люди. Со своими слабостями, ошибками, но люди. И я их простила. Не для них – для себя.
Потому что только так можно жить дальше. Только так можно дышать полной грудью и не оглядываться назад.
Весна обязательно наступит. Для всех.