В прихожей пахло жженым сахаром и дешевым одеколоном, которым муж не пользовался годами. Часы на стене показывали 14:15. Я должна была прилететь только завтра утром, но рейс отменили, и я поменяла билет на вечерний вчерашнего дня. Дома я оказалась на 18 часов раньше срока.
Ключ в замке повернулся тихо. В квартире стояла неестественная тишина, лишь из кухни доносилось ритмичное звяканье ложки о края керамической кружки. Я скинула туфли, не доходя до коврика. Заглянула в зал — пусто. Только на диване, на самом краю, лежала брошенная женская косынка. Не моя. Яркая, в крупный цветок, с дешевой бахромой.
Сердце стучало где-то в горле, мешая дышать. Я сделала шаг, потом другой. На полу, прямо у порога в спальню, стояли мужские туфли. Но не те, что носил мой Андрей. Эти были остроносые, лакированные, с загнутыми носами. Старомодные.
— Ну чего ты тянешь, открывай уже, — раздался женский голос из спальни. Голос был хриплый, прокуренный, с заметным акцентом.
Я замерла. Внутри всё похолодело, а потом внезапно вспыхнуло диким раздражением. Андрей? У нас в спальне? С женщиной, от которой разит табаком и дешевым парфюмом? Я подошла к двери вплотную. Рука легла на холодную ручку.
— Не могу, руки дрожат, — ответил Андрей. Его голос звучал глухо, как будто он говорил сквозь подушку.
Я толкнула дверь. Она поддалась не сразу, зацепившись за край ковра. В комнате было полумрак. На нашей кровати, прямо на моем постельном белье, сидел Андрей. Он держал в руках тяжелую металлическую шкатулку, которую я хранила в антресолях с тех пор, как вышла замуж. Рядом, привалившись к изголовью, сидела женщина лет пятидесяти. Полная, в той самой косынке, она смотрела на шкатулку с таким жадным блеском в глазах, что мне стало дурно.
Андрей вздрогнул, когда увидел меня. Шкатулка с глухим стуком упала на пол. Крышка отлетела, и на ковер высыпались старые фотографии, связка ключей от родительского дома и пожелтевшие письма.
— Лена? — он вскочил, едва не запутавшись в одеяле. — Ты же… Ты же должна была быть в другом городе!
Я не ответила. Смотрела не на него, а на шкатулку. На этот кусок моей жизни, который он, оказывается, решил открыть.
— Это чья? — я кивнула на женщину.
Та даже не пошевелилась. Поправила косынку и хмыкнула:
— А ты, стало быть, и есть та самая «белоручка»? Которая отца своего в дом престарелых сдала, а сама тут в золоте купаешься?
У меня внутри что-то оборвалось. Я чувствовала, как по вискам запульсировала кровь.
— Ты открыл это? — я повернулась к Андрею. Он стоял, опустив плечи, и смотрел в пол. — Ты посмел вскрыть это без меня?
— Мне нужно было знать, где он спрятал документы на участок, — выпалил он, не глядя мне в глаза. — Нам нечем платить за кредит, Лена. Нам грозит опись имущества. Ты знала, но молчала, что от него остался дом. А эта женщина… это его сестра. Она приехала за своей долей.
Я рассмеялась. Звонко, неприятно.
— Дом? Участок? Андрей, ты в своем уме? Там нет ничего. Там только память. И ты решил вывернуть всё наизнанку ради того, чтобы отдать долги?
Я подошла к шкатулке, подняла ключи. Они были холодными.
— Ты не только меня предал, — сказала я, чувствуя, как слова выходят из меня тяжелыми камнями. — Ты впустил в наш дом чужую женщину, чтобы она рылась в моих вещах.
Я вышла в коридор, схватила куртку. Андрей пытался поймать меня за руку, что-то бормотал про «ситуацию», про «сложности». Я оттолкнула его. Его пальцы пахли тем самым дешевым одеколоном, который, как выяснилось, купила «гостья».
— Не трогай меня, — бросила я.
Я вышла из квартиры и захлопнула дверь. На лестничной клетке было тихо. Я спустилась на первый этаж, вышла на улицу. Фонари только зажигались, разрезая вечернюю серость. В сумке лежали ключи, паспорт и телефон. Больше ничего.
За спиной хлопнула дверь подъезда. Андрей выбежал в одной футболке, растерянный, жалкий.
— Лена, вернись! Это всё можно объяснить!
Я шла к остановке, не оборачиваясь. Я знала, что вернусь. Но не в ту квартиру. И точно не к этому человеку. Мост был сожжен еще до того, как я открыла ту дверь. Я просто наконец-то увидела пламя.
