Утро выдалось серым, по-весеннему промозглым. Тяжелые тучи низко нависли над крышами Рязани, грозясь в любую минуту разродиться холодным дождем. Анна стояла посреди просторной комнаты их с мужем общей квартиры, сжимая в руках плотную ткань мужской куртки. В доме стояла звенящая тишина. Павел ушел на службу ранним утром, едва успев наспех проглотить свой завтрак и поцеловать ее в щеку. Этот поцелуй, как и многие другие в последнее время, показался Анне сухим, механическим, словно выполненным по давно заученной, но уже наскучившей обязанности.
Она вздохнула, отгоняя тревожные мысли, и принялась проверять карманы одежды перед стиркой. Это было ее давней привычкой — Павел вечно забывал там то мелкие монеты, то важные рабочие записи, то проездные билеты. Рука скользнула в глубокий внутренний карман куртки. Пальцы наткнулись на что-то твердое, холодное и угловатое. Анна нахмурилась и вытащила находку на свет.
На ее раскрытой ладони лежала тяжелая связка: три длинных стальных ключа с причудливыми зубцами и небольшая деревянная подвеска, искусно вырезанная в форме медведя. Дыхание Анны мгновенно перехватило, а сердце пропустило удар и забилось где-то у самого горла. Она не могла ошибиться. Она узнала бы эту связку из тысячи других. Это были ключи от квартиры ее покойной бабушки, расположенной в старом районе города. Того самого жилья, которое они с мужем якобы уже больше года сдавали приезжей семье.
Воспоминания нахлынули на нее удушливой волной. Год назад, когда они только пытались выбраться из нужды и накопить немного средств на покупку собственного загородного участка, Павел предложил пустить в пустую квартиру жильцов. Анна тогда долго сомневалась, ей было тяжело пускать посторонних людей туда, где прошло ее счастливое детство. Но муж был настойчив. Он взял все заботы на себя, сказал, что нашел тихую, скромную пару из дальней деревни. «Они будут платить исправно, Аня, — убеждал он ее тогда, глядя прямо в глаза. — Главное условие — чтобы мы их не беспокоили. Я отдал им оба комплекта ключей. Деньги буду забирать сам в определенный день месяца. Все будет хорошо, вот увидишь».
И она поверила. Как верила всегда. Каждый месяц Павел приносил домой оговоренную сумму наличными, аккуратно складывая купюры в общую шкатулку. Он никогда не рассказывал подробностей о жильцах, отделываясь общими фразами: живут тихо, соседи не жалуются, порядок соблюдают.
Откуда же тогда эта связка в его потайном кармане? Почему ключи, которые должны находиться у арендаторов, лежат в куртке Павла?
Анна медленно опустилась на край застеленной кровати. Ноги вдруг стали ватными, отказываясь держать тело. В голове закружился вихрь страшных, разрушительных догадок. Она начала судорожно вспоминать все странности в поведении мужа за последние месяцы. Его внезапные задержки на службе, которые он объяснял внеурочной работой. Его новые, тщательно выглаженные рубашки, которые он стал выбирать с особой придирчивостью. Его задумчивый, блуждающий взгляд за вечерним чаем, словно мыслями он находился совсем в другом месте. И этот едва уловимый, чужой запах, который она иногда чувствовала от его одежды — запах, которому она раньше не придавала значения, списывая на случайность.
Деревянный медвежонок смотрел на нее с ладони пустыми глазницами, словно безмолвный свидетель предательства. Анна сжала связку так сильно, что острые зубцы ключей впились в кожу, причиняя боль. Но эта физическая боль была ничтожна по сравнению с той тупой, ноющей пустотой, которая стремительно разрасталась в ее груди.
«Нет, — прошептала она вслух, и ее голос дрогнул в тишине пустой комнаты. — Я должна знать правду. Прямо сейчас».
Она не могла дожидаться вечера. Не могла сидеть и придумывать оправдания, не могла выносить эту мучительную неизвестность. Анна решительно поднялась с кровати. Сбросив легкий домашний наряд, она быстро оделась: натянула плотные брюки, накинула теплую кофту и застегнула свой неприметный серый плащ. Руки предательски дрожали, когда она повязывала платок. Подойдя к зеркалу в прихожей, она мельком взглянула на свое отражение. На нее смотрела бледная, испуганная женщина с лихорадочно блестящими глазами и плотно сжатыми губами. Лицо, утратившее свежесть юности за годы тяжелого труда и заботы о семейном очаге. Ради чего были все эти жертвы? Ради чего она отказывала себе в малом, если вся ее жизнь, возможно, строилась на чудовищной лжи?
Выйдя из дома, Анна окунулась в сырой весенний ветер. Она не стала тратить время на ожидание городского транспорта. Быстрым, почти бегущим шагом она направилась в сторону старого района. Дорога казалась бесконечной. Серые улицы, мокрые деревья, спешащие по своим делам прохожие — все это сливалось в одну сплошную, размытую картину. Анна шла, не чувствуя усталости, ведомая лишь одним желанием — открыть ту самую дверь и увидеть все собственными глазами.
Она вспоминала их свадьбу. Их клятвы верности. Вспоминала, как они вместе делили последний кусок хлеба, когда времена были совсем тяжелыми. Как Павел обнимал ее, пряча лицо в ее волосах, и шептал, что они со всем справятся, потому что они есть друг у друга. Неужели все это было обманом? Неужели он способен вести двойную жизнь, искусно играя роль любящего мужа, в то время как за ее спиной творится нечто невообразимое?
Знакомый кирпичный дом с большими окнами вырос перед ней как мрачный призрак из прошлого. Двор, где она когда-то бегала маленькой девочкой, был пуст и тих. Деревья сиротливо покачивали голыми ветвями. Анна подошла к тяжелой двери подъезда. Внутри пахло сыростью и пылью. Этот запах мгновенно вернул ее в детство, но сейчас он не вызывал ничего, кроме глухой тоски.
Она начала подниматься по лестнице. Первый этаж. Второй. Ступени скрипели под ее шагами, словно предупреждая об опасности. Третий этаж. Сердце колотилось в груди так сильно, что ей казалось, будто его стук разносится по всему подъезду. Дышать становилось все труднее. Каждая новая ступенька давалась с неимоверным трудом, словно к ногам были привязаны тяжелые гири.
Четвертый этаж. Анна остановилась перед знакомой деревянной дверью. Она была обита плотной тканью, которую они с Павлом выбирали вместе несколько лет назад. Возле порога лежал чужой коврик — пушистый, яркого цвета, совершенно не подходящий к скромному убранству подъезда.
Анна закрыла глаза, пытаясь справиться с охватившей ее дрожью. В голове билась только одна мысль: «Что, если там жильцы? Что я им скажу? Ошиблась дверью? А что, если там никого нет, и квартира просто пустует?» Но интуиция подсказывала ей совсем другое.
Медленно, стараясь не издавать ни звука, она вставила длинный ключ в верхнюю замочную скважину. Металл вошел мягко, без малейшего скрипа — замок явно недавно смазывали. Анна повернула ключ. Раздался тихий щелчок. Затем она вставила второй ключ в нижний замок. Еще один щелчок. Дверь была открыта.
Анна осторожно потянула ручку на себя. Дверь бесшумно поддалась.
Она шагнула через порог, и в лицо ей сразу же ударило тепло. Прихожая была залита мягким светом. Но главное — это был запах. Здесь не пахло пылью или сыростью пустующего жилья. Здесь не пахло чужими, случайными людьми. Квартира была наполнена густым, удушающим ароматом дорогой цветочной воды, который смешивался с запахом свежезаваренного чая и сладкой выпечки.
Анна замерла, не в силах сделать ни шагу. На вешалке небрежно висела женская верхняя одежда — изящная, яркая, явно купленная совсем недавно. А на полу, аккуратно составленные в ряд, стояли тонкие женские сапожки. Это был чужой, заботливо обустроенный быт. Быт другой женщины.
Но самое страшное было не это. Из глубины квартиры, из той самой кухни, где Анна когда-то проводила вечера с бабушкой, доносились голоса.
Заливистый, звонкий женский смех прорезал тишину квартиры, словно острый нож. А в ответ на него раздался знакомый, бархатистый мужской голос. Голос ее мужа. Павел говорил что-то тихо, ласково, тоном, полным нежности и заботы — тем самым тоном, который Анна не слышала от него уже очень давно.
Земля ушла у Анны из-под ног. Глава ее прошлой, спокойной и размеренной жизни навсегда захлопнулась за ее спиной, оставив ее один на один с горькой, безжалостной правдой.
Анна сделала первый, неуверенный шаг по коридору своей собственной, но вдруг ставшей такой чужой квартиры. Знакомые с раннего детства деревянные половицы, которые она когда-то натирала до блеска вместе с бабушкой, сейчас казались ей вражеской землей. Каждый шорох ее одежды отдавался в ушах грохотом, но обитатели дома были слишком увлечены друг другом, чтобы услышать этот тихий звук надвигающейся бури. Анна миновала прихожую, стараясь дышать через раз, чтобы не выдать своего присутствия. Воздух здесь был густым, пропитанным теплом чужого очага, запахом сладкого теста и терпкого травяного отвара.
Она остановилась у приоткрытой двери в большую комнату, которая когда-то служила залом для семейных торжеств. То, что она там увидела, заставило ее сердце сжаться в тугой, болезненный комок. Старинная дубовая мебель, гордость ее семьи, исчезла. Вместо нее стояли новые, мягкие кресла, а в самом светлом углу у окна, где бабушка любила вязать долгими зимними вечерами, теперь возвышалась светлая деревянная колыбель. Она была украшена кружевными тканями и небольшими резными игрушками. Рядом на столе лежали крошечные распашонки и чепчики, заботливо выглаженные и сложенные ровными стопками.
Павел обустраивал здесь детскую. В ее родном доме, за ее спиной, он вил гнездо для своего нового потомства. Оцепенение, ледяное и беспощадное, сковало тело Анны. Всю свою совместную жизнь она мечтала о ребенке, но муж всегда находил отговорки: сначала нужно было встать на ноги, потом — накопить на собственный клочок земли за городом, потом он ссылался на усталость и нехватку времени. А теперь она смотрела на эту изящную колыбель и понимала всю глубину его многолетнего обмана.
Из комнаты, где готовили пищу, снова раздался женский смех, прервав ее горькие раздумья. Анна, словно ведомая неведомой силой, медленно двинулась на этот звук. Шаг за шагом она приближалась к источнику своего самого страшного душевного потрясения.
Она остановилась в дверном проеме. За небольшим круглым столом, накрытым нарядной скатертью, которую Анна никогда раньше не видела, сидели двое. Павел располагался к ней спиной. На нем была простая домашняя рубашка, его плечи были расслаблены, а вся осанка выражала глубокое, безмятежное спокойствие. Напротив него сидела молодая женщина с мягкими, округлыми чертами лица и светлыми волосами, небрежно собранными на затылке. Ее глаза светились неподдельной нежностью, когда она смотрела на Павла. На ней было просторное домашнее платье, которое не могло скрыть заметно округлившийся живот. Она была на последних месяцах ожидания младенца.
— Павлуша, — произнесла молодая женщина певучим, ласковым голосом, отрезая ножом кусок пышного пирога, — ты уверен, что эти обои подойдут для детской? Мне кажется, они слишком темные. Может, выберем что-то посветлее, с узорами?
Павел накрыл ее маленькую, ухоженную ладонь своей большой рукой и ласково погладил большим пальцем.
— Душа моя, мы сделаем все так, как захочешь ты, — ответил он тем самым глубоким, бархатным голосом, которым когда-то клялся Анне в вечной любви и верности. — Это наш дом, и здесь все будет по-твоему. Я завтра же зайду в торговую лавку и принесу другие образцы. Тебе нельзя волноваться, тебе нужно беречь наши сокровища.
Эти слова ударили Анну сильнее, чем пощечина. «Наш дом». Он назвал жилье ее предков «нашим домом» в разговоре с чужой женщиной. В одно мгновение в голове Анны сложилась вся чудовищная картина его предательства. Не было никаких жильцов из дальней деревни. Не было никакой платы за наем жилья. Павел просто брал часть своего жалованья на службе и приносил ей, Анне, выдавая эти деньги за чужие. Он обрекал свою законную жену на строжайшую экономию, заставлял ее перешивать старые вещи и отказывать себе в куске хорошего мяса к обеду, чтобы содержать вторую семью в роскоши и довольстве. Он играл роль заботливого добытчика в двух домах одновременно, наслаждаясь своей безнаказанностью.
Злость, обжигающая и чистая, пришла на смену оцепенению. Эта праведная ярость вытеснила из души все слезы и всю слабость. Анна выпрямила спину. Она больше не была испуганной, обманутой женой, прячущейся по углам собственного дома.
— Как трогательно, — произнесла она вслух. Ее голос прозвучал неестественно громко и звонко в уютной тишине комнаты, разорвав эту лживую идиллию на мелкие куски.
Павел вздрогнул так сильно, словно в него ударила молния. Он резко обернулся, чуть не опрокинув свой стул. Его лицо в ту же секунду потеряло все краски, став похожим на серый, безжизненный пепел. Рот приоткрылся в немом ужасе, а глаза расширились от неподдельного смятения. Он смотрел на жену, стоящую в дверях в простом сером плаще, и не мог выдавить из себя ни звука.
Молодая женщина испуганно охнула, прижав руки к животу. Ее взгляд заметался между побледневшим Павлом и незнакомкой в дверях.
— Павлуша... Кто это? — дрожащим голосом спросила она, пытаясь найти защиту у мужчины. — Что этой женщине нужно в нашем доме?
Анна перевела ледяной, презрительный взгляд на соперницу. В ней не было ненависти к этой девушке; скорее, она чувствовала к ней жалость, ведь та, несомненно, была такой же жертвой чудовищной лжи.
— Я — его законная жена, — чеканя каждое слово, произнесла Анна. — А это — дом моей покойной бабушки. И мне очень интересно узнать, на каких основаниях вы здесь распоряжаетесь?
Девушка тихо вскрикнула и пошатнулась, едва не потеряв сознание. Она схватилась за край стола, жадно хватая ртом воздух. Слезы мгновенно брызнули из ее глаз.
— Жена? — прошептала она, с ужасом глядя на Павла. — Ты же говорил... Ты говорил, что вдовец... Что она умерла много лет назад...
Павел, наконец, обрел дар речи. Он вскочил на ноги, выставив руки вперед, словно пытаясь защититься от невидимого удара. Его вид был жалким и ничтожным. Куда делись его самоуверенность и властность? Перед Анной стоял трусливый, загнанный в угол лжец.
— Аня... Анечка, выслушай меня! — залепетал он, делая шаг в ее сторону. — Это не то, что ты думаешь! Я все могу объяснить! Умоляю, давай выйдем на улицу, ей нельзя волноваться, она в тягости!
— Не смей ко мне прикасаться! — отрезала Анна, когда он попытался схватить ее за рукав плаща. В ее голосе звучала такая непреклонная сила, что Павел отшатнулся назад, словно обжегшись. — Тебе больше не нужно ничего объяснять. Все твои слова — пустой звук, такая же ложь, как твои сверхурочные часы на службе и твои вымышленные жильцы. Ты украл у меня не просто годы жизни. Ты осквернил память моей семьи.
Она сунула руку в глубокий карман своего плаща и достала ту самую связку ключей с деревянным медведем, которую нашла утром. Тяжелый металл холодил ладонь. Анна сделала шаг к столу и с глухим стуком бросила ключи рядом с недопитым травяным отваром.
— Забирай, — бросила она, глядя прямо в бегающие глаза мужа. — Можешь оставить их себе. Как и все остальное. Мне не нужен предатель, который строит свое счастье на обмане и слезах. Я подаю прошение о расторжении нашего союза. И чтобы к концу недели ваших вещей в этой квартире не было. Иначе я выставлю их на улицу вместе с вашими новыми креслами.
Не дожидаясь ответа, не глядя больше ни на рыдающую девушку, ни на раздавленного мужа, Анна круто развернулась и пошла прочь. Она шла по коридору твердым, ровным шагом, не оглядываясь назад. Сзади доносились жалкие крики Павла, мольбы и женские рыдания, но для нее все эти звуки уже ничего не значили. Они принадлежали прошлой жизни, которая сгорела дотла за несколько коротких минут.
Анна спустилась по темной лестнице и толкнула тяжелую дверь подъезда. Улица встретила ее колючим, холодным ветром. Серые тучи, висевшие над Рязанью с самого утра, наконец прорвались, обрушив на город плотную стену ледяного дождя. Вода мгновенно промочила ее одежду, струями стекала по лицу, смешиваясь со слезами, которые она больше не могла сдерживать. Но это были слезы не горя, а освобождения.
Она брела по мокрым улицам, не разбирая дороги. Внутри образовалась звенящая, гулкая пустота, но в этой пустоте уже зарождалось что-то новое. Впервые за долгие годы Анна почувствовала себя хозяйкой собственной судьбы. Она вспомнила о своей давней задумке уехать из шумного города, поселиться ближе к земле, завести свое небольшое хозяйство, где все зависит только от твоего трудолюбия и честности. Раньше эти мысли казались ей несбыточными, но теперь, когда цепи лживого брака были разорваны, перед ней открывались новые, пусть и неизведанные пути. Дождь смывал с нее остатки прошлого, оставляя душу чистой и готовой к новому началу.
Ледяной весенний ливень нещадно хлестал Анну по щекам, пока она шла по улицам Рязани, но она не спешила укрыться от непогоды. Эта вода казалась ей живой, смывающей грязь многолетнего обмана, очищающей душу от тяжести пустых надежд. Внутри нее больше не было ни страха, ни уныния. На смену им пришла холодная, твердая решимость, подобная стали, закаленной в кузнечном огне. Вернувшись в их общее жилье, Анна не стала проливать слез. Она молча достала из шкафа дорожные узлы и принялась собирать свои вещи. Она брала лишь то, что принадлежало ей: простую одежду, несколько книг, памятные вещицы из родительского дома и свои скудные сбережения, которые ей удавалось утаить от жадных глаз мужа.
Когда вечером на пороге появился Павел, он являл собой жалкое зрелище. Вся его былая стать, вся его мнимая властность испарились без следа. Он бросился перед Анной на колени, пытаясь схватить ее за подол платья, заглядывал в глаза с мольбой побитой собаки. Он клялся всеми святыми, что та молодая женщина — лишь мимолетная слабость, ошибка, помрачение рассудка. Он умолял простить его, обещал выгнать разлучницу на улицу, клялся, что ребенок, которого она носит под сердцем, ему не нужен, что он любит только Анну. Эти малодушные речи лишь усилили отвращение, которое теперь переполняло сердце законной жены. Она стояла неподвижно, глядя на некогда любимого человека сверху вниз, и видела перед собой лишь пустое место.
— Уходи, — произнесла она тихо, но с такой нечеловеческой силой, что Павел попятился к двери. — Уходи и не смей больше осквернять мое зрение своим присутствием. Бумаги о расторжении нашего союза ты получишь в казенном доме.
Следующие несколько недель слились в один нескончаемый хоровод дел и забот. Расторжение брака прошло быстро — Анна не требовала от бывшего мужа ни гроша из его жалованья, желая лишь одного: навсегда вычеркнуть его имя из своей судьбы. Оставив ему их совместное съемное жилье, она забрала свою долю общих накоплений и вернулась в квартиру покойной бабушки.
Когда она переступила порог родного дома, там было пусто. Павел и его новая спутница спешно съехали, оставив после себя лишь запах удушливой цветочной воды и несколько брошенных в спешке тряпок. Анна распахнула все окна настежь, впуская внутрь свежий весенний ветер. Она набрала полные ведра студеной воды, добавила туда крепкого отвара полыни и принялась отмывать полы, стены, каждую деревянную половицу. Она терла до боли в руках, до кровавых мозолей на пальцах, словно пытаясь вытравить, выскоблить из этого дома саму память о предательстве.
Но, сидя вечером посреди чистой, сияющей горницы, Анна вдруг поняла одну простую истину. Она не сможет здесь жить. Тени прошлого слишком плотно поселились в этих стенах. Этот дом, когда-то бывший ее надежной крепостью, теперь навсегда был отравлен присутствием чужой лжи. Ей нужно было нечто совершенно иное. Ей нужен был простор, где она могла бы дышать полной грудью. Ей нужна была земля.
Решение созрело мгновенно. Анна выставила жилье предков на продажу. Покупатели нашлись на удивление быстро — молодая, работящая семья из пригорода, мечтавшая перебраться ближе к городским училищам ради детей. Передавая им тяжелую связку ключей с деревянным медведем, Анна не чувствовала сожаления. Она знала, что передает дом в добрые, честные руки.
Получив вырученные средства, Анна не стала медлить. Она покинула шумную, пыльную Рязань и отправилась в дальний край уезда. Там, на окраине тихой, утопающей в зелени деревни, она приобрела большой земельный надел с крепким бревенчатым срубом. Дом требовал заботы, а земля, заросшая высокой травой, жаждала хозяйских рук.
С этого дня началась совершенно иная жизнь. Анна просыпалась до первых лучей солнца, когда на траве еще серебрилась холодная роса. Она выходила в поле, вдыхая густой, пряный запах сырой почвы. Труд на земле был тяжелым, изматывающим, порой отнимающим все телесные силы. Но этот труд был самым честным занятием на свете. Земля не умела лгать. Земля не давала пустых обещаний и не вела двойных игр за спиной. Если ты отдавал ей свой пот, свою заботу и любовь, она непременно отвечала благодарностью.
Весна плавно перетекла в жаркое, знойное лето. Руки Анны огрубели, на ладонях появились жесткие мозоли, а лицо и плечи покрылись темным, золотистым загаром. Но вместе с телесной усталостью к ней пришло невиданное ранее душевное спокойствие. Она своими руками возвела просторные парники, посадила молодые яблоневые деревья, разбила широкие грядки с овощами и душистыми травами. Каждый зеленый росток, пробивающийся сквозь толщу земли, казался ей маленьким чудом, продолжением ее собственной возрожденной жизни.
Она ложилась спать с наступлением темноты, чувствуя приятную тяжесть в мышцах, и засыпала мгновенно, без тревожных мыслей и горьких воспоминаний. Местные жители, поначалу настороженно присматривавшиеся к городской переселенке, вскоре прониклись к ней глубоким уважением. Они видели, с каким неистовым усердием она трудится, и охотно помогали ей советом, делились семенами и заквасками.
Когда пришла золотая осень, надел Анны преобразился. Ветви деревьев гнулись под тяжестью наливных плодов, грядки пестрели яркими красками собранного урожая, а погреб был доверху заставлен деревянными бочонками с соленьями и стеклянными банками с густым вареньем. Излишки своего труда Анна отвозила на торговые ряды в соседнее село, где ее свежие, выращенные с любовью плоды раскупались в мгновение ока. У нее появились собственные, честно заработанные деньги, приносящие радость и уверенность в завтрашнем дне.
В один из холодных, промозглых ноябрьских дней, когда небо вновь заволокло серыми тучами, предвещающими скорый снег, Анна сидела на крыльце своего дома и перебирала румяные яблоки. Внезапно скрипнула деревянная калитка.
Анна подняла голову и увидела Павла. Если весной он казался жалким, то теперь он выглядел совершенно разбитым. Его одежда, некогда опрятная, теперь висела мешком, под глазами залегли глубокие черные тени, а плечи сгорбились под тяжестью невидимого груза. Он подошел к крыльцу, не смея поднять на нее глаз.
— Здравствуй, Аня, — прохрипел он сорванным голосом. — Я долго искал, где ты поселилась. Добрые люди подсказали.
Анна молчала, спокойно глядя на человека, который когда-то был смыслом ее существования. В ее груди не дрогнула ни одна струна.
Павел, приняв ее молчание за призыв к разговору, начал торопливо, путаясь в словах, изливать свою душу. Он жаловался на тяжелую долю. Рассказывал, что молодая жена оказалась ленивой и сварливой, что она требует дорогих нарядов, которых он не может ей обеспечить. Что младенец кричит дни и ночи напролет, лишая его сна. Что жалованья не хватает на пропитание, а в доме царят вечный холод и ссоры.
— Аня, я так устал, — всхлипнул он, протягивая к ней дрожащие руки. — Я каждый день вспоминаю наши тихие вечера. Твою заботу. Твою доброту. Я понял, как жестоко ошибся. Позволь мне вернуться. Я буду работать на этой земле вместе с тобой от зари до зари. Я все исправлю, только не прогоняй меня.
Анна медленно встала с крыльца. Она отряхнула подол простого теплого платья, взяла самое красивое, наливное яблоко из корзины и протянула его бывшему мужу.
— Возьми, Павел. Это плод моего честного труда, — произнесла она ровным, глубоким голосом, в котором звучала мудрость самой природы. — Съешь его в дороге. А потом возвращайся туда, где ты теперь нужен. К женщине, которую ты сам выбрал, и к дитяти, которому ты дал жизнь. Тебе нечего исправлять в моей судьбе, потому что в ней больше нет изъянов.
Павел механически взял яблоко, с ужасом глядя в ее ясные, светлые глаза. Он понял, что перед ним стоит совершенно чужой человек. Сильная, свободная женщина, которую невозможно ни разжалобить, ни обмануть, ни сломать.
— Прощай, — сказала Анна и, не дожидаясь ответа, отвернулась.
Она вошла в свой теплый, пахнущий сушеными травами и горячими дровами дом. Дверь за ее спиной закрылась с глухим, но уверенным стуком, навсегда отсекая тени прошлого. Анна подошла к окну, посмотрела на свои бескрайние, уходящие за горизонт поля, припорошенные первым легким снегом, и улыбнулась. Ее жизнь, настоящая, искренняя и полная смысла, только начиналась.
