Не родись красивой 137
Ольга знала, что идти недалеко. Женщины и вправду часто оставляли свои ведёрки на солнце — на штакетнике. Оля быстро дошла до соседней фермы.
Дверь была распахнута. Внутри стоял полумрак и пустота. Только в дальнем углу тяжело бряцали цепями большие быки-производители. Им, мощным, тёмным, налитым силой, животным тоже не хотелось сиделось в тёмном сарае. Они тянули морды к свету, к воздуху, мотали головами, глухо и протяжно мычали. Но выпускать их никто не собирался. Справиться с быками могли только крепкие мужские руки, и потому быки оставались в стойлах, сердито били копытами и звенели цепями.
Ольга заглянула в ворота, но после яркого солнца глаза ничего не разобрали в сумрачном нутре. Слышно было, как животные тяжело переступают, стучат копытами, рвут цепи, будто сердятся на весь мир за то, что их держат взаперти.
Ольга подошла к невысокому забору, где на штакетнике висели перевёрнутые ведёрки. Протянула руку к одному из них и сразу почувствовала, как железный бок нагрелся на солнце. Это простое, живое тепло вызвало улыбку.
Собираясь идти обратно, она услышала за спиной тяжёлый, стремительный топот и тот особый, глухой рык, от которого кровь стынет в жилах: из-за двора нёсся бык.
Страх мгновенно парализовал Ольгу. Всё её существо сжалось в один ослепительный миг ужаса. Ведёрки дрогнули в руках. Она метнулась к стене, будто там, у досок, могла найти спасение. Но животное уже было рядом.
Крик и визг вырвались у неё из горла. Перед глазами мелькнула огромная, живая морда, широкий влажный нос, горячее дыхание и налитые яростью глаза.
Это было последнее, что она помнила.
Женщины, увидев разъярённого быка, бросились врассыпную. Страх поднял их с места мгновенно.
Бык, почуяв свободу, мчался, не разбирая пути. Всё, что попадалось ему, он сносил с яростной, слепой силой. Хлипкий забор трещал, ломался под ударами рогов, штакетины разлетались в стороны. Животное ревело, мотало головой, било копытом, и от этого дикого гула у людей стыла кровь.
Всё смешалось: крики, хрип, тяжёлый топот, лошадиное ржание, бычий рёв. Скотники-мужчины, отдыхавшие неподалёку и успели схватить вилы, лопаты, колья, и это помогло людям не дать быку разбушеваться во всю силу. Подступиться к нему было страшно. Он кидался, бил рогами, рвал воздух, и всякий, кто оказывался близко, рисковал жизнью.
Мужики окружали его, оттесняли, заходили с боков, снова отскакивали, загоняли в сарай, где ночевали телята.
Когда животное удалось оттеснить и люди, ещё дрожа от пережитого, пошли ко двору, кто-то заметил Ольгу.
Она лежала у штакетника без сознания, неловко подвернув под себя руку. Плечо её было в крови. Платок сбился, лицо стало белым, неживым, и от этой неподвижности всем сразу сделалось страшнее, чем от самого быка.
— Ольга! — крикнул кто-то.
Она не отзывалась.
Её подняли быстро, и в этой поспешности читался страх.
— На телегу её! Быстрее! — крикнул Анатолий Иванович, и голос его сорвался.
Мужики подхватили Ольгу. Голова её бессильно запрокинулась, коса сползла на край телеги, рука свесилась.
— Господи, хоть бы жива осталась…
Её уложили на телегу рядом с молочной бочкой. Доски под ней были тёплые от солнца, шершавые, пахли пылью, деревом и пролитым молоком. Ольга лежала без чувств, не шевелясь, и от этого казалась ещё моложе, ещё беспомощнее, чем была на самом деле. Кровь на плече пропитала ткань и тёмным, тяжёлым пятном расползалась по рукаву и груди.
Анатолий Иванович, бледный, с перекошенным от напряжения лицом, вскочил на передок и дёрнул вожжи.
Лошадь тронулась с места тяжело, нервно, будто и она ещё чуяла недавний ужас. Колёса проскрипели по разбитой земле, телега качнулась, бочка глухо стукнулась о борт. Кто-то из женщин перекрестил вслед Ольгу. Кто-то плакал.
Анатолий Иванович гнал лошадь быстро, насколько позволяла дорога. Телегу подбрасывало на колеях, молочная бочка глухо гудела на поворотах, и всякий раз, когда её шатало сильнее, у бригадира внутри всё обрывалось. Он уже видел, когда лошадь испугалась быка и шарахнулась в сторону, молоко плеснуло через край, белой лужей ушло в пыль. Сейчас, когда первый ужас от пережитого немного отступил, мысль о недостаче, как назло, полезла в голову с новой силой.
Он косился на бочку, потом на Ольгу, потом снова на бочку.
Девку, конечно, было жалко. Очень жалко. Молодая, тихая, работящая. Ни с кем не спорила, никому зла не делала, всё тянула молча, как умела. И вот тебе — лежит теперь рядом с этой самой бочкой, без памяти, будто из неё вынули жизнь. Но чем ближе был завод, тем сильнее в Анатолии Ивановиче поднимался другой страх — грубый, хозяйственный, беспощадный.
Если молока не хватит, спросят с него.
Он знал, как это бывает. Бумаги не видят ни крика, ни крови, ни произошедшего. Бумага видит цифру. Сколько должно быть — и сколько есть в наличии. А недостачу могли и на бригадира повесить.
Анатолий Иванович ещё раз покосился на Ольгу.
Она лежала всё так же без чувств, с закрытыми глазами, с белым лицом, на котором только ресницы темнели особенно резко. На ухабе телега сильно дёрнулась, и её голова ударилась бы о доску, если бы он в последний миг не придержал её за плечо.
— Эх ты, беда… — пробормотал он сквозь зубы, сам не зная, к кому это сказал — к ней, к себе или ко всему этому дню.
Лошадь шла ходко, телега тряслась, солнце било в глаза, а он сидел, подёргивая вожжи, и жил сразу двумя страхами: один лежал у него за спиной — в виде неподвижной, окровавленной девушки, другой глухо плескался в бочке. И какой из них сильнее давил на сердце, он и сам, пожалуй, не смог бы сказать.
Анатолий Иванович не сразу понял, что происходит, когда подъехал к больнице. Крыша была разобрана, наверху ходили люди, стучали, перекликались.
— Эй, куда прёшь! — крикнули сверху.
И в тот же миг рядом с лошадью громыхнула упавшая доска.
Лошадь шарахнулась. Анатолий Иванович едва удержал вожжи. У него всё внутри оборвалось: молоко опять плескалось, а Ольга могла бы свалиться.
— А ты куда кидаешь? — зло крикнул он, сам ещё не отойдя от испуга. — У меня тут девка помирает!
С крыши на него смотрел мужик, чёрный от пыли, сердитый.
— Видать, и ты захотел рядом с этой девкой лечь. Не видишь, что тут опасно?
Теперь Анатолий Иванович и сам видел. Но сразу не сообразил.
Он сдержался, проглотил ругань.
— А из врачей-то что, нет никого? — спросил уже мирно, но с такой спешкой, что в голосе почти слышалась мольба.
— Да есть врач. Ладно, поезжай. Я на ту сторону перейду, — ответил рабочий и махнул остальным.
Анатолий Иванович соскочил с телеги и поспешил внутрь.
Там тоже стояла пыль — сухая, известковая. Пахло деревом, сыростью и разрухой. Сверху доносились удары, и от них становилось не по себе. Он заглянул в коридор — никого. Белёные стены, скамья у стены, ведро у двери, пустота.
— Эй! Есть кто? — крикнул он.
Тишина.
— Подойдите! Человек при смерти!
Только тогда послышались шаркающие шаги. Из глубины коридора вышла старушка — маленькая, согбенная, в застиранном платке.
— Чего тебе, милок?
— Доктор мне нужен. У меня вон там девка на телеге помирает. Бык её изломал.
Старушка всплеснула руками.
— Ой, батюшки… — запричитала она. — Ой, господи…
Она глянула в сторону двери, будто могла сквозь стены увидеть телегу и лежащую на ней Ольгу.
— Чем тебе доктор-то поможет? Видишь, у нас тут какое дело. Крыша почти рухнула…
Но тут же спохватилась, засуетилась:
— Погоди… сейчас я доктора позову.
И засеменила по коридору.
Анатолий Иванович остался один. Снаружи всхрапывала лошадь, наверху гремели доски, а у него от этого ожидания всё сильнее сжималось внутри.
Вскоре женщина вернулась не одна. За ней быстрым, деловым шагом шёл доктор — мужчина средних лет, сухощавый, с усталым лицом и озабоченными глазами.
— Где у вас эта женщина? — спросил он на ходу.
— Вот и хорошо, доктор! — почти с облегчением воскликнул Анатолий Иванович. – На улице.
Бригадир почувствовал, как с этой минутой в нём поднялась торопливая надежда: только бы передать Ольгу с рук на руки, только бы её забрали, а там уж пусть врачи делают своё дело. У него было одно-единственное желание — сбагрить умирающую бабу и, наконец, ехать сдавать молоко. Жара стояла такая, что оно могло быстро скиснуть, а если скиснет, то тогда уже всю партию повесят на него.
Они вышли на улицу.
Доктор подошёл к телеге, одним быстрым, цепким взглядом оглядел Ольгу — её запрокинутое лицо, бескровные губы, неподвижные руки, кофту, пропитанную кровью, — и сразу помрачнел.
— Да… случай тяжёлый, — проговорил он негромко. — Её надо лечить. А у нас тут вон какая вакханалия. Класть мне её некуда.
Он сердито покосился на разобранную крышу, на рабочих наверху, на доски, мусор и известковую пыль.
— А мне куда её девать? — с каким-то уже открытым отчаянием вырвалось у Анатолия Ивановича. — Умрёт баба, а у неё ребёнок малый. Да и не нужна она мне тут на телеге, мне молоко ехать сдавать надо. Так что ты уж, доктор, будь добр, забери её.
В этих словах было всё сразу: и жалость, и раздражение, и усталость человека, на которого беда свалилась посреди рабочего дня.
Доктор снова посмотрел на Ольгу и тяжело вздохнул.
— И давно она так без сознания?
Анатолий Иванович нахмурился, прикинул.
— Да как её бык свалил. Потом около часу ехали, — сказал он неуверенно, будто сам понимал, что этот час мог уже стоить слишком дорого.
Доктор коротко кивнул.
— Ладно. Сейчас пришлю людей.
И, не говоря больше ни слова, скрылся за дверями.
Продолжение.