Сырая, серая взвесь висит в коридоре, перемешиваясь с паром из кухни. Чья-то широкая спина в засаленном ватнике наглухо перекрывает проход; слышно только грузное дыхание и чавканье подошв по мокрому линолеуму. Где-то в глубине, за этим суконным щитом, дребезжит цинковое ведро.
– Март, – хрипит голос слева, почти в самое ухо. – Слякоть-то какая, Прохорыч. Гляди, опять из подвала поперло.
Мимо проносят таз с мутной мыльной пеной, край таза цепляет пуговицу на чьем-то пальто, та с сухим треском отлетает и исчезает в жиже под ногами. Никто не оборачивается. На переднем плане чья-то рука с обломанным черным ногтем долго и мучительно скребет по стене, пытаясь отодрать клочок старой афиши. Видны поры на коже, забитые угольной пылью, и желтая мозоль у основания большого пальца.
– С праздником, стало быть, – бормочет старуха в платке, протискиваясь мимо. Она несет облезлую мимозу, завернутую в обрывок газеты. Желтые шарики осыпаются, смешиваясь с пеплом от папиросы, которую держит зубами суетливый человек в очках со сломанной дужкой.
– Да какой праздник, – перебивает его тонкий, дребезжащий вскрик из комнаты. – Ведро давай! Заливает же!
В узком просвете между плечами прохожих мелькает стол: на нем, среди грязных стаканов и объедков кильки, лежит вялый тюльпан. Его стебель переломлен, сок сочится прямо в лужицу пролитого чая. Рядом хромой старик методично вбивает гвоздь в табуретку, звук ударов – тупой, вязкий – накладывается на надсадный кашель за стеной и шум воды в трубах.
– Ты ей скажи, пусть не орет, – гудит бас откуда-то снизу, от уровня колен. – Восьмое же. Положено…
– Чего положено? – врывается третий голос, высокий и злой. – Картошка вымерзла, вот что положено! Смена скоро!
На пол падает разбитая тарелка. Звук короткий, нелепый. Кто-то наступает на осколок, раздается неприятный хруст, но человек продолжает идти, волоча ногу. В дверном проеме на секунду замирает собака, мокрая, с клочьями шерсти на боках; она равнодушно нюхает упавший цветок и трусит дальше в туман коридора.
Пахнет перегаром, кислыми щами и сырой штукатуркой. Свет тусклый, желтушный, он едва пробивается сквозь немытое окно, засиженное мухами.
– На, держи, – рука в ватнике протягивает кому-то мятую конфету без обертки. Конфета липкая, в ворсинках. – С весной, значит.
В этот момент в конце коридора кто-то грузно падает, опрокидывая этажерку. Слышен стон, звон стекла и чей-то равнодушный смешок. Жизнь продолжает течь густым, темным киселем; праздник растворяется в кашле, шуме крана и бесконечном, бессмысленном движении теней вдоль облупленных стен.
Бонус: картинки с красавицами
Подписывайтесь, друзья! У нас много коротких рассказов!