Мне было грустно покидать сцену, но я не испытывала страха и никогда не чувствовала, что земля уходит у меня из-под ног. Я продолжала заниматься классом каждое утро. Я знала, что никогда не оставлю балет, что я всегда буду как-то связана с ним, будь то преподавание или постановки. Преподаватель выступает, когда показывает что-то своим ученикам, особенно в классе показывая вариации. Я выступала перед своими учениками. Я никогда не прекращала выступать. Мне жаль только, что не существует фильма, в котором были бы запечатлены мои танцы на пике моей карьеры. Помимо "Испанской фиесты", в которой моя роль была совсем небольшой, есть только одна вариация - "Фея сахарной сливы" из последнего акта "Щелкунчика", снятая в Южной Африке для рекламы сигарет. Я видел ее много лет назад, и она мне понравилась.
Переход от сценической жизни к жизни вне сцены был трудным, но эта трудность была в первую очередь социальной. Я потеряла многих друзей, потому что больше не была звездой. Мои настоящие друзья, конечно, остались со мной. В финансовом плане у меня начались проблемы. Я успокаивала себя тем, что всю свою жизнь, когда будущее казалось неопределенным, случалось что-то хорошее. Но я не полагалась на волю Божью, слепо считая, что Он позаботится обо мне. Я обычно здраво смотрела на происходящее. Я знала, что если я не смогу найти работу педагога в Нью-Йорке Йорк, то мне придётся уехать в провинцию.
Когда я ушла из Русского балета, я сняла квартиру на условиях субаренды у каких-то своих друзей: это была первая квартира в длинной череде меблированных квартир на короткий срок. Прошло более десяти лет, прежде чем у меня появился собственный дом, не считая загородного. Я переезжала с места на место, а в перерывах между выступлениями останавливалась в отеле "Девон" на Пятьдесят шестой улице. Оттуда я регулярно ходила на класс в одну из студий Карнеги-Холла, и по пути, каждый день в одно и то же время, я сталкивалась с джентльменом, который кивал мне и улыбался, когда мы проходили мимо. Наконец, поскольку мы очень часто встречались, однажды он поклонился и представился: его звали Федор Ленский, и у него самого была студия в Карнеги-Холле, Международная балетная студия. Он сказал, что если я когда-либо снова захочу преподавать, то он будет рад, если я буду преподавать в его студии. "Как мило", - сказала я. " Большое вам спасибо", и мы расстались.
В следующий раз, когда я снова столкнулась с ним, он спросил. – Чем вы занимаетесь? - спросил он.
"Да ничем", - ответила я.
"А вы не хотели бы преподавать в моей студии?" Я не была уверена. "Приходите и посмотрите студию" - сказал он. Он также предложил расширить студию, если я буду преподавать у него. «Это довольно любезно с его стороны» – подумала я, и, в конце концов, согласилась. Я преподавала в его студии в течение двух лет. У нас были очень теплые отношения.
Я оставила балетную сцену, но у меня все еще было громкое имя, поэтому меня пригласили принять участие в мюзикле "О, капитан!", продюсером которого был Дэн Коулман, муж Мелиссы Хейден, а режиссером - Хосе Феррер. У капитана, которого сыграл Тони Рэндолл было две жены, одна в Англии, другая в Париже. Он отправлялся навестить свою жену-француженку, а когда пересекал Ла-Манш и достигал берега Нормандии, его встречала девушка-француженка, продававшая цветы, это была я. У меня было несколько реплик, мы немного танцевали, в основном в форме пантомимы, про то, как мы вместе прогуливаемся по городу. Он открывал дверь, я садилась в машину, мы ехали в ночной клуб, сидели там. Потом мы немного танцевали канкан, он прощался и шел своей дорогой. Его французскую жену играла Эбби Лейн, певица из ночного клуба, сыгравшая свою первую большую роль на Бродвее.
Мы ездили в Филадельфию на предпремьерный показ, и там шоу каждый день сокращали, потому что оно было слишком длинным. Однажды меня вырезали - Хосе Феррер подумал, что, возможно, я не нужна. Но без меня капитану пришлось прямиком отправляться к своей жене-француженке - там не было переходного периода, небольшой сценки, чтобы дать зрителям понять, что он теперь во Франции. Так что на следующий день я снова танцевала.
На премьере, 4 февраля 1958 года, я получила от Норы Кей "цыганский халат", расшитый маленькими талисманами на удачу от всех бродвейских цыганок, которые носили его на протяжении многих лет. Мне пришлось надеть его и забегать в каждую гримерную, чтобы пожелать удачи всему актерскому составу - такова была традиция, обряд посвящения танцовщицы, впервые выступающей на Бродвее. Я выполнила свои обязанности и после премьеры украсила платье цветком, а затем передала его одной подруге из балета, которая дебютировала на Бродвее.
На самом деле я уже дважды выступала на Бродвее. Один раз - в "Большом вальсе", американской версии венских вальсов. Моя роль в нем в Америке провалилась - я исполняла тот же вальс, что и в Лондоне, но здесь по какой-то причине никому не было до этого дела, и я покинула шоу, чтобы вернуться и присоедениться к "Русскому балету" в Европе. Кроме того, я провела две недели на Бродвее, танцуя в постановке "Песни Норвегии", в которой участвовал весь русский балет Монте-Карло под руководством Баланчина. Это была великолепная постановка, имевшая огромный успех, и в конце концов никто из нас не захотел уходить и возвращаться к "Лебединому озеру".
На этот раз мое пребывание на Бродвее продлилось гораздо дольше, восемь месяцев, и я была рада оказаться в "O, Капитане!" и выступать каждый вечер - для меня не имело значения, что распорядок дня всегда был один и тот же, хотя Бродвей показался мне гораздо менее дисциплинированным миром, чем балет. Я была потрясена, увидев, что некоторые девушки из хора обычно выбегали из своих гримерных прямо на сцену, не задерживаясь за кулисами, чтобы собраться с мыслями или сконцентрироваться на том, что они собираются делать. И что было еще более удивительно, мы видели друг друга каждый вечер, приходя и уходя, у выхода на сцену, в коридоре, и они никогда не говорили "добрый вечер", или "привет", или "бу" - ничего, ничего. С таким же успехом театр мог быть железнодорожным вокзалом.
Я получила хорошие отзывы за свою роль в "О, Капитане!" и целый год ждала, когда за этим последует что-нибудь еще. Преподавая в студии Ленского, я зарабатывала пятьдесят долларов в неделю, иногда меньше. У меня было трудное время, когда я сводила концы с концами. Мой банковский счет быстро таял. Однажды я сидела в своей гостиной и думала: "Что же мне делать?" как вдруг зазвонил телефон - это был Джон Гутман из Метрополитен-опера, один из ассистентов Рудольфа Бинга, который сказал: "Я здесь с Энтони Тюдором, и мы хотели бы узнать, не могли бы вы поставить для нас балет в "Джоконде"".
"Как чудесно!" –сказала я. – “Я бы с удовольствием это сделала”.
Мы договорились о времени, когда я должна была прийти к нему на следующий день. А потом, когда я повесила трубку, до меня дошло: Ах, "Джоконда", "Танец часов" - эта ужасная старая избитая музыка. Я подумала, что должна найти выход, и начала искать, нет ли чего-нибудь подходящего в греческой мифологии или еще где-нибудь. Но мне ничего не приходило в голову. В конце концов, я позвонила мисс Твисден и попросила ее помочь. В тот вечер мы встретились за ужином и обсудили возможные варианты. Она рассказала мне о стихотворении Шелли "К ночи", в котором Ночь влюбляется в День. Прекрасно, подумала я, и я использовала это стихотворение в качестве основы для балета. Все начиналось с "дня", когда Брюс Маркс в роли Солнца входил в зал в сопровождении четырех мальчиков - он входил и сразу же делал большой пируэт. А потом приходила "Ночь", которую играла Лупе Серрано, и они соединялись для исполнения адажио. Мы останавливали шоу на каждом выступлении. Вскоре "Метрополитен" пригласил меня снова для постановки балетных сцен к другим операм. Я поставила хореографию "Императорского вальса" в оперетте "Цыганский барон" для Виолетты Верди и Джеймса Митчелла, полонез в "Борисе Годунове", балеты сцены в "Периколе" и "Адриане Лекуврер". Все они были успешными - за два сезона у меня не было ни одной неудачи. Я ждала, что меня пригласят вернуться в следующем году, и вдруг я прочитала, что вместо меня Метрополитен-опера пригласила Алисию Маркову. Я была поражена и обижена. Если бы только они написали мне письмо, подумала я, или позвонили, чтобы сказать: "Большое вам спасибо, у вас были такие прекрасные отношения, мы сожалеем" - что угодно. Но ничего. Это было трудно переварить.
У меня появились новые друзья, которые помогли мне пережить это время. Мисс Твисден поступила работать в книжный отдел элитного универмага Б. Альтмана и там познакомилась с продавцом Доном Смитом, который разделял ее страсть к книгам, а также, как они вскоре обнаружили, и к балету. Мы с Доном подружились, и когда он перешел на работу в компанию Abercrombie & Fitch, он познакомил меня с Юджином Фрачча, закупщиком в отделе одежды. Однажды днем, за несколько дней до Рождества, Дон и Джин позвонили и спросили, могут ли они зайти. Через несколько минут они были у моей двери, в их руках куча пакетов. "Ага, вот и вы”, - сказала я, - “раздаёте подарки всем своим друзьям". "Да, - сказали они, - вот этот для тебя". Я открыла его. "И вот этот". Я открыла другой. "И этот. " И так далее. Все пакеты были для меня. Там были платья, брючный костюм, халат, они одели меня с ног до головы, в то время как я не могла позволить себе ничего купить.
Именно благодаря Дону и Джину я познакомилась с их другом Лермондом Дином, танцором, который учился в Школе американского балета, танцевал на Бродвее и стал дизайнером одежды, когда повредил колено. Он окончил школу дизайна Парсонса и сегодня у него собственный бизнес на Седьмой авеню. Вместе эти три друга помогли мне сохранить свой имидж тогда, когда я больше не выступала на сцене.
Льюис Уфланд, мой менеджер, также поддержал меня. Я познакомилась с ним, когда он был ещё молодым, в офисе Альфреда Каца. Кац обучал его, но Льюис к тому времени уже пытался открыть собственное агентство. "Хорошо, - сказал Кац, - вот Шура, твой первый клиент". Льюису я обязана своей второй карьерой. Когда я закончила танцевать в Русском балете, он предложил мне читать лекции о балете, о том, как это было в России, о Дягилеве и моей карьере в Америке. Я написала лекцию с помощью мисс Твисден, и через Columbia Artists я получила несколько приглашений, в основном в женские клубы на Среднем Западе и Юге. Льюис приходил послушать мое выступление, вносил поправки и предложения и во всём поддерживал меня. В течение нескольких лет я, время от времени, продолжала читать лекции.
Но все деньги, которые я зарабатывала, быстро улетучивались. У меня не было сбережений. В конце моей работы в Русском балете Монте-Карло, в качестве примы-балерины, я получала 350 долларов в неделю, что считалось большой зарплатой для танцовщицы. К тому времени у нас уже был профсоюз, и он предусматривал, что нам будут доплачивать за дополнительные репетиции, а также устанавливал более высокую планку оплаты труда. До этого на протяжении большей части моей карьеры я зарабатывала около 200 долларов в неделю. Мне никогда не хватало денег, чтобы что-то отложить. Я сидела в лодке, в которой было много дыр – у меня было много долгов и казалось , что я никогда их не верну. Я затыкала одну дыру только для того, чтобы обнаружить , что другая протекает. Однажды я столкнулась с Баланчиным - как обычно, на улице. "Чем ты занимаешься?" спросил он меня.
Я ответила: "Ничем. Мне действительно нужно что-то делать, поэтому я преподаю".
"Почему бы тебе не прийти и не начать показывать те вариации, которые ты помнишь?"
"Какие вариации?"- спросила я, несколько ошеломленная.
"Ты подумай и скажи мне", - ответил он, развернулся на каблуках и ушел, оставив меня стоять с открытым ртом.
Я пошла домой, немного поплакала, налила себе выпить, а потом взяла себя в руки. Сядь, сказала я себе, и подумай, что ты можешь сделать. На ум пришли "Коппелия", "Раймонда", несколько старых балетов. Потом я позвонила Баланчину, и вскоре уже преподавала в Школе американского балета.
Сначала я показала отрывки из балета "Коппелия", (подруги, и адажио), а затем несколько вариаций. Мои ученики усердно трудились. Когда через несколько недель я решила, что пришло время другим преподавателям взглянуть на мою работу, я пригласила их к себе на урок. "Приходите и посмотрите, что я делаю, и скажите, как вам это нравится", - сказала я. Они все удивились тому, что я об этом прошу. Никто не пришел. Им было неинтересно. Они были заняты своими уроками.
Я преподавала целый месяц, а мистер Б. все не приходил, не приходил, пока , наконец, я не подняла трубку и не сказала: "Я работаю и не знаю, на правильном ли я пути. Не мог бы ты взглянуть? Завтра". Он пришел, посмотрел и сказал: "Да, ты на правильном пути". И тогда я смогла продолжать. В то время я преподавала и у Ленского, и у Баланчина. Я не преподавала в SAB (Школа американского балета при Линкольн-центре), я просто вела всего один класс вариаций. Через год, в 1964 году, Баланчин нашел мне место на факультете, и тогда я оставила Ленского и его студию в Карнеги-Холле, чтобы посвятить себя своей новой должности.
.