— Значит так, — сказал Игорь, не глядя на меня. — Квартира моя. Я за неё платил.
— Ты платил ипотеку, — ответила я спокойно. — Я платила за всё остальное. Десять лет.
— Это не считается.
— Что значит — не считается?
— Ну, — он пожал плечами, — ипотека — это актив. А продукты съедены. Коммуналка улетела в трубу. Это не актив.
Я смотрела на него и думала: вот этого человека я любила. Вот этому человеку я рожала детей. Вот этому человеку я верила....
Съедено. Улетело в трубу. Не актив.
— Хорошо, — сказала я после паузы. — Тогда давай посчитаем. Десять лет, каждый месяц я покупала еду, одежду для детей, платила за садик, за секции, за репетиторов. Плюс даа раза делала ремонт, пока ты «зарабатывал». Хочешь, я принесу чеки?
— Каких чеков? Ты их хранила?
— Нет. Но у меня есть выписки с карты за последние пять лет.
Он замолчал. Я видела, как он считает в голове. Игорь всегда считал быстро — это я в нём любила когда-то. Практичность. Теперь эта практичность была направлена против меня.
— Адвокат разберётся, — сказал он наконец.
— Значит, адвокат. Хорошо.
Адвоката звали Вячеслав Николаевич. Маленький, лысый, с цепкими глазами. Он слушал нас обоих поочерёдно и кивал — одинаково вежливо, одинаково равнодушно. Профессионал.
— Итак, — сказал он, когда мы оба замолчали. — Квартира куплена в браке, значит делится пополам. Это закон.
— Но я платил ипотеку! — Игорь привстал.
— Из общего семейного бюджета?
— Ну... моя зарплата больше была.
— Это не имеет значения. Пополам.
Игорь посмотрел на меня так, будто я лично написала Семейный кодекс назло ему.
— Теперь дети, — сказал адвокат, открывая новую страницу блокнота.
Вот тут я напряглась. Квартира — это стены. Это можно разделить, продать, договориться. Но дети.
— Двое, — сказал Игорь. — Старшая Соня, одиннадцать лет. Младший Миша, семь.
— С кем хотят жить дети?
— Со мной, — сказали мы оба одновременно.
Адвокат посмотрел на нас поверх очков.
— Это будет решать суд. С учётом мнения детей, условий проживания, занятости родителей...
— Я работаю из дома, — сказала я. — Я всегда рядом.
— Я зарабатываю в три раза больше, — сказал Игорь. — Могу дать им всё.
— Деньги — это не «всё», — я почувствовала, как голос начинает дрожать.
— Деньги — это возможности. Секции, репетиторы, поездки...
— Ты был на последнем утреннике у Миши?
— Я работал.
— А на предыдущем?
— Тоже работал.
— А на том, что перед ним?
Игорь замолчал.
— Я тоже работал, — сказал он тихо.
— Ты всегда работал, Игорь. Это я знаю лучше всех.
Мы выходили из кабинета адвоката молча. В лифте стояли у противоположных стен — два чужих человека, которые ещё утром спали в одной кровати. Ну, как «ещё утром» — мы уже три месяца жили в одной квартире, но в разных комнатах. Это было похоже на холодную войну с общей кухней.
Перед выходом он всё-таки сказал:
— Лена. Я не хочу воевать.
— Я тоже не хотела, — ответила я. — Три месяца назад.
— Что изменилось три месяца назад?
Я посмотрела на него. Он правда не понимал? Или делал вид?
— Ты привёл её домой, Игорь. В наш дом. Пока я была у мамы с детьми.
— Я думал, тебя не будет до вечера.
— То есть если бы я не вернулась раньше — всё было бы нормально?
Он не ответил. И это было хуже любого ответа.
Соня узнала всё сама. Ей одиннадцать — в этом возрасте они всё слышат, всё чувствуют, всё понимают. Лучше нас.
Однажды вечером она зашла ко мне в комнату, закрыла дверь и спросила прямо:
— Вы разводитесь?
— Соня...
— Мам. Я не маленькая.
Я посмотрела на неё. Серые глаза, как у Игоря. Серьёзное лицо. Совсем взрослое.
— Да, — сказала я. — Скорее всего, да.
— Из-за той женщины?
Я не сразу нашла слова.
— Откуда ты...
— Мам, — она вздохнула с такой усталостью, которой не должно быть у одиннадцатилетней девочки. — Вы думаете, мы с Мишей не слышим? Мы всё слышим. Просто молчим, чтобы вам не было хуже.
У меня перехватило горло.
— Солнышко...
— Не надо. — Она покачала головой. — Просто скажи мне одно. Мы с Мишей — мы останемся вместе? Нас не разделят?
— Нет. Нет, вы будете вместе. Я обещаю.
Она кивнула. Помолчала. Потом сказала тихо:
— А кот с кем останется?
Барсик появился у нас восемь лет назад — серый, пушистый, с характером. Игорь принёс его с работы: кто-то из коллег раздавал котят. Миши тогда ещё не было, Соне было три года. Она назвала его Барсиком — «потому что он полосатый, а барсы полосатые».
— Кот остаётся с детьми, — сказала я.
— Дети будут у меня, — сказал Игорь.
— Дети будут у меня.
— Мы ещё не решили.
— Я решила.
— Суд решит.
И вот мы стоим на кухне и делим кота. Кота, которому всё равно — он лежит на подоконнике и смотрит на улицу. Ему восемь лет. Он не знает слов «раздел имущества» и «место жительства».
— Барсика Соня выбрала, — сказал вдруг Игорь тихо.
— Я помню.
— Она его кормила. С самого начала.
— Я помню, Игорь.
Мы помолчали. Это было странное молчание — не злое, не холодное. Что-то человеческое пробилось на секунду сквозь все эти слова про активы и адвокатов.
— Пусть кот будет с Соней, — сказал он. — Где бы она ни жила.
— Договорились.
Суд длился четыре месяца. Четыре месяца мы с Игорем сидели на разных скамейках в одном зале и говорили друг о друге через судью — как будто между нами выросла стена, и напрямую уже нельзя.
Его адвокат говорил, что я «не обеспечиваю детям должного уровня жизни».
Мой адвокат говорил, что он «уклоняется от участия в воспитании».
Судья писала что-то в бумаги.
Однажды в перерыве мы столкнулись у автомата с кофе. Он нажал кнопку, машина зажужжала.
— Как Миша? — спросил он вдруг.
Я удивилась. Впервые за месяц — живой вопрос, не через адвоката.
— Плохо спит, — сказала я честно. — Стал заикаться немного. Логопед говорит, это от стресса.
Игорь посмотрел в стаканчик с кофе.
— Я не знал.
— Ты не спрашивал.
— Я спрашивал через...
— Через адвоката — это не спрашивать, Игорь. Это воевать.
Он молчал. Кофе дымился.
— Я хочу его видеть, — сказал он тихо. — Просто видеть. Без всего этого.
— Тогда зачем всё это? — я кивнула на зал суда.
Он не ответил. Взял кофе и ушёл.
Решение огласили в четверг.
Дети остаются со мной. Игорь — каждые выходные и половина каникул. Квартира продаётся, деньги делятся. Алименты — по закону.
Я вышла из зала и остановилась в коридоре. Выиграла. Я выиграла.
Почему-то не было никакой радости.
Игорь вышел следом. Мы стояли в двух метрах друг от друга — победитель и проигравший, только непонятно кто есть кто.
— Лен, — сказал он. — Я заберу детей в эти выходные?
— Да.
— И кота можно?
Я посмотрела на него. Что-то в его голосе меня тронуло — не злость, не требование. Просто усталый человек, который хочет погладить кота.
— Можно, — сказала я.
Он кивнул. Пошёл к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь:
— Лен. Прости. За всё.
Я смотрела ему в спину. Хотела сказать что-то резкое — за все эти месяцы у меня накопилось достаточно. Но вместо этого сказала:
— И ты прости.
Он вышел. Дверь закрылась.
Вечером я забрала детей из школы. Соня несла рюкзак молча, Миша держал меня за руку.
— Мам, — спросил он, — папа теперь не будет с нами жить?
— Нет, солнышко. Но он будет вас видеть. Часто.
— А Барсик?
— Барсик с нами.
— А папа может приходить к Барсику?
Я улыбнулась. Семилетняя логика. Самая честная логика на свете.
— Может. Конечно, может.
Миша подумал секунду и кивнул — видимо, такой расклад его устраивал.
Соня всю дорогу молчала. Уже дома, когда Миша убежал кормить Барсика, она остановилась в прихожей и сказала:
— Мам. Вы с папой сегодня нормально разговаривали? Без злости?
— Да, — сказала я. — Нормально.
— Хорошо, — она кивнула серьёзно. — Значит, вы не потеряли всё человеческое.
Я замерла.
— Что?
— Бабушка говорила, что при разводах люди теряют всё человеческое. — Соня пожала плечами. — Вы, кажется, не потеряли.
Она ушла в комнату. Я осталась стоять в прихожей.
Из комнаты раздавался голос Миши: «Барсик, иди сюда, иди, вот твоя еда» — и тихое мурчание в ответ.
Прошло полгода.
Игорь забирает детей каждую субботу. Иногда остаётся пить чай — не потому что мы снова вместе, а потому что Соня попросила: «Ну посидите хоть немного, как нормальные люди». Сидим. Как нормальные.
На прошлой неделе Миша заикаться перестал. Логопед говорит — стресс прошёл.
Барсик по-прежнему лежит на подоконнике и смотрит на улицу.Ему всё равно. Он полосатый. Он барс. Ему не объяснишь, что такое раздел имущества.
И знаете — может, он самый умный из нас.
Мы думали, что делим квартиру, детей и кота.
На самом деле мы делили злость. Обиду. Страх. Четырнадцать лет жизни, которые закончились не так, как мы когда-то планировали.
Можно было сделать это по-другому. Тише. Человечнее. Без адвокатов и суда.
Но мы не умели. Нас этому не учили.
Зато теперь умеем.
Поздно, но умеем.
— Мам, — говорит Миша каждое воскресенье вечером, когда возвращается от папы. — Мы с папой играли в лего. И папа сказал, что ты хорошая.
— Правда?
— Ну, он не совсем так сказал. Он сказал «мама у вас молодец». Это то же самое?
— То же самое, — говорю я.
И впервые за долгое время — улыбаюсь по-настоящему.