Утро в Белокаменке начиналось рано. Вера проснулась от того, что за стеной уже гремели вёдра, а в открытую форточку доносились запахи свежего хлеба и моря. Катя ещё спала, уткнувшись носом в подушку, и Вера постаралась встать тихо, чтобы не разбудить девочку.
В горнице Иван Степанович уже пил чай, читая какую-то потрёпанную книгу. Увидел Веру, улыбнулся:
— Доброе утро. Выспалась?
— Да, спасибо. А где Александра Фёдоровна? Я думала, она с утра придёт.
— Она раньше приходит. Часа в четыре уже на ногах. Сейчас, наверное, домой ушла, травы разбирать. Хочешь сходить к ней?
— Хочу. Очень.
После завтрака, оставив Катю с Иваном Степановичем (девочка ещё спала, и будить её не стали), Вера отправилась к Александре Фёдоровне. Дом аптекарши стоял на краю посёлка, почти у самого леса. Небольшой, но какой-то особенный — с резными наличниками, расписными ставнями и множеством скворечников на шестах.
Вера постучала. Из-за двери донёсся голос:
— Входите, не заперто!
Вошла — и ахнула. Внутри дом напоминал сказочную лавку алхимика. Всё было заставлено, завешано, заставлено пучками трав, связками кореньев, стеклянными банками с разноцветными жидкостями. На полках — книги по ботанике, медицинские справочники, какие-то тетради. В углу — большая русская печь, на которой тоже сушились травы. Пахло мятой, чабрецом, полынью и ещё чем-то горьковатым, северным.
Александра Фёдоровна сидела за большим деревянным столом и перебирала сушёные листья. Увидев Веру, просияла:
— Вера Александровна! Проходите, садитесь. Чай будете?
— С удовольствием.
Александра Фёдоровна засуетилась, поставила чайник, достала из буфета варенье, мёд, сушки.
— Вы не смотрите, что у меня тут беспорядок. Это порядок такой, травяной. Я одна только знаю, где что лежит.
— Красиво у вас, — сказала Вера, оглядываясь. — Как в лесу.
— Лес и есть, — усмехнулась Александра Фёдоровна. — Только под крышей. Я с детства травы люблю. Ещё мама учила. А потом, когда война, когда голод — они и спасали. От цинги, от простуды, от ран. Всё, что есть, — от них.
Она налила чай — терпкий, пахучий, с привкусом чего-то незнакомого.
— Это иван-чай с мятой и ещё кое-чем. Мой секретный сбор. Пейте, сил набирайтесь. Вы после дороги, после Москвы — вам тут тяжело будет поначалу. Акклиматизация.
— Спасибо, Александра Фёдоровна. Вы так заботитесь...
— А как же? Вы теперь наша. И потом... — она замялась, — вы для Ивана Степановича... Я же вижу. И рада. Очень рада.
Вера взяла её руку в свою:
— Александра Фёдоровна... Насчёт вашего письма... Я не знаю, что сказать. Вы столько лет...
— Тсс, — перебила та. — Не надо. Я всё сказала. Иван Степанович заслужил счастье. И вы заслужили. А я... я своё отжила. У меня травы, у меня книги, у меня Катя. Мне хорошо.
— Но...
— Никаких "но". Я так решила. И вы не смейте меня жалеть. Я сильная. Я переживу.
Они помолчали. Вера пила чай, чувствуя, как тепло разливается по телу. Александра Фёдоровна смотрела куда-то в окно, на лес, и о чём-то думала.
— Хотите, покажу свои богатства? — спросила она вдруг.
— Конечно!
Александра Фёдоровна встала, подошла к полкам, начала снимать банки, показывать, рассказывать:
— Вот это от кашля. Это от давления. Это настойка от ран — во время войны всё извела, хорошо помогала. А это — самое дорогое. Корень женьшеня, мне один китаец подавно, ещё до войны. Берегу на самый крайний случай.
— А это что? — Вера показала на банку с ярко-красной жидкостью.
— О, это отдельная история. Настойка на морошке с добавлением... ну, не буду всех секретов раскрывать. От тоски помогает. Я сама пью иногда. И вам налью с собой.
Она ловко отлила в пузырёк, закупорила, протянула Вере:
— Держите. Пригодится.
— Спасибо. А вы... вы часто пьёте?
Александра Фёдоровна вздохнула:
— Раньше часто. Когда особенно тяжело было. А теперь реже. Вы приехали — легче стало.
Они проговорили до обеда. Александра Фёдоровна рассказывала о травах, о людях, о войне, о том, как выживали. Показывала старые фотографии, письма, рецепты, записанные ещё её матерью.
— Всё это Кате достанется, — сказала она. — Если, конечно, интересно будет. Молодёжь сейчас другое любит.
— Катя у вас умница. Она оценит.
— Дай Бог.
Когда Вера собралась уходить, Александра Фёдоровна задержала её в дверях:
— Вера Александровна... Вы на меня не сердитесь за то письмо. Я не затем писала, чтоб грузить вас. Просто хотела, чтобы знали.
— Я не сержусь, Александра Фёдоровна. Я восхищаюсь вами. Правда.
Старушка махнула рукой, отвернулась, будто занялась чем-то на столе. Но Вера заметила, как блеснули у неё глаза.
По дороге домой Вера думала о том, сколько же в этой женщине силы, достоинства, любви. Двадцать лет молчать, двадцать лет быть рядом, двадцать лет помогать, лечить, заботиться — и ни разу не попросить ничего для себя. Это был подвиг. Тихий, незаметный, но настоящий.
Дома её встретила Катя:
— Мама Вера! Где вы были? Я уже проснулась, а вас нет!
— У Александры Фёдоровны была, травы смотрела.
— Ой, у неё так интересно! Как в лесу! А она вам настойку дала? Она всем даёт. У неё всё лечит.
— Дала, — улыбнулась Вера. — От тоски.
— А вам разве тоскливо?
— Нет, Катенька. Мне теперь никогда не будет тоскливо.
Катя довольно кивнула и потащила её завтракать, где уже ждал Иван Степанович с горячей ухой.
Если вам откликнулась эта история — подпишитесь на канал "Сердце и Вопрос"! Ваша поддержка — как искра в ночи: она вдохновляет на новые главы, полные эмоций, сомнений, надежд и решений. Вместе мы ищем ответы — в её сердце и в своём.
❤️ Все главы произведения ищите здесь:
👉 https://dzen.ru/id/66fe4cc0303c8129ca464692