— Алексей?
Я обернулся.
Передо мной стоял мужчина — крупный, с короткой седой стрижкой, в куртке нараспашку. Лет шестидесяти. С авоськой, из которой торчал батон и бутылка кефира.
Я смотрел на него секунды три. Потом что-то щёлкнуло — глубоко, где-то в том месте памяти, куда не заглядываешь годами.
— Витька, — сказал я.
Не вопрос. Просто — Витька.
Он улыбнулся — и вот эта улыбка, кривоватая, с ямочкой на левой щеке, была та самая. Сорокалетней давности. Точная копия.
— Ты, — сказал он.
— Я, — сказал я.
Мы стояли в очереди у кассы супермаркета на Первомайской. Вокруг гудела суббота — тележки, дети, кто-то требовал пробить цену на сметану. А мы стояли и смотрели друг на друга — два мужика под шестьдесят, которые когда-то были лучшими друзьями на свете.
До девятого класса.
— Давно здесь? — спросил он.
— Переехал семь лет назад. Дочь здесь живёт.
— А я всегда здесь. Никуда не уезжал.
Кассирша смотрела на нас с лёгким раздражением.
— Мужчины, вы будете платить?
— Да, да, — сказал я.
Я расплатился. Отошёл к выходу. Остановился — и сам не понял, почему. Мог уйти. Просто уйти — и всё. Сорок лет прожил без Витьки Самойлова, прожил бы ещё столько же.
Но не ушёл.
Он догнал меня у дверей.
—Давай по кофейку? — сказал он. — Тут за углом есть нормальное место.
Я посмотрел на него.
— Давай, — сказал я.
Кафе называлось «Уют» ,но никакого уюта внутри не было — пластиковые стулья, меню на доске мелом, запах подгоревшего молока. Но было тихо. Мы сели у окна.
— Как ты? — спросил Витька.
— Нормально. Жена, дочь, внук уже есть. Работал в строительстве, сейчас на пенсии.
— А я в школе всю жизнь. Физкультура.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. — Он усмехнулся. — Смешно, да? Самойлов — учитель физкультуры.
— Почему смешно.
— Ну, мы же собирались в космонавты.
— Это ты собирался. Я собирался в архитекторы.
— Ну и как ,стал?
— Нет. Строитель. Почти то же самое, но без красоты.
Принесли кофе. Витька обхватил чашку двумя руками — привычка с детства, я вспомнил сразу. Зимой мы пили чай у него дома именно так — оба, обхватив кружки ладонями, сидя на кухне, пока его мать гремела кастрюлями.
Хорошее было время.
До девятого класса...
— Ты помнишь Иру Соколову? — сказал Витька вдруг.
Я поднял глаза.
— Помню.
— Я женился на ней, — сказал он. — В двадцать три года. Прожили восемнадцать лет. Потом развелись.
Я молчал.
— Алёш, — сказал он. — Я понимаю, что поздно. Что это вообще, может, уже неважно. Но я хочу сказать.
— Не надо.
— Надо, — сказал он. — Мне надо. Ты можешь не слушать.
Я смотрел в окно. По улице шла женщина с собакой. Маленькой, белой, смешной.
— Говори, — сказал я.
Мы с Витькой дружили с третьего класса. Это много, если вдуматься. Это половина сознательной жизни, если тебе шестнадцать. Мы делали всё вместе: уроки, глупости, мечты. Он был моим лучшим другом. Я был его.
В девятом классе к нам пришла новенькая. Ира Соколова — из Ростова, темноволосая, с чёлкой до бровей и манерой смотреть чуть исподлобья. Я влюбился на второй день. Витька — на третий.
Мы оба знали про это. Посмеялись даже — вот, мол, влипли оба. Договорились: пусть она сама выбирает, а мы дружбу не рушим. По-честному.
По-честному длилось три недели.
Потом Витька пришёл к ней домой — когда знал, что я тоже собираюсь прийти. И сказал ей про меня кое-что. Не буду повторять что — неважно уже. Важно, что это была ложь. Продуманная, конкретная, направленная на то, чтобы я выглядел плохо.
Ира поверила.
Я узнал об этом от Натки Рябовой, которая случайно слышала разговор. Пришёл к Витьке. Он не отрицал. Сказал: «Ты бы сделал то же самое».
Я не ответил. Развернулся и ушёл.
Больше мы не разговаривали. До сегодняшнего дня.
— Я сказал ей, что ты встречаешься с Леной Громовой, — проговорил Витька. — Что вы уже несколько месяцев вместе, просто скрываете. Что ты просто так за ней ухаживаешь, от скуки.
— Знаю.
— Это была ложь.
— Знаю.
— Алёш. — Он смотрел в чашку. — Мне было шестнадцать лет. Я был влюблён так, что у меня тряслись руки, когда она проходила мимо. Я не оправдываюсь. Я просто... пытаюсь объяснить,что творилось в голове.
— В твоей голове творилась подлость, Витя.
Он не ответил.
— Ты знаешь, что самое обидное было? — сказал я. — Не то, что она мне не досталась. Мне тогда было всё равно уже — после того, что ты сделал. Обидно было другое.
— Что?
— Что ты не пришёл и не сказал мне. : Алёша, я люблю её, давай честно, давай поговорим. Ты пошёл и соврал. За спиной. Как чужой.
Витька молчал долго. За окном проехал трамвай — старый, гремящий.
— Я боялся, — сказал он наконец.
— Чего?
— Что ты скажешь нет. Что встанешь и скажешь: я тоже люблю её, и ты мне не указ. И ты был бы прав — сказать так. А я... я не умел проигрывать. В шестнадцать лет не умел.
— И что, научился?
Он посмотрел на меня.
— Научился. Жизнь — хороший учитель. Дорогой, но хороший.
Мы помолчали. Кафе постепенно заполнялось — суббота, народ шёл с рынка, с прогулок. За соседним столиком села молодая пара, громко обсуждала что-то своё.
— Ты жалеешь? — спросил я.
— О чём?
— О том, что так вышло. С нами.
Витька подумал. По-настоящему подумал — не для вида.
— О нас — да, — сказал он. — Каждый раз, когда вспоминал. А вспоминал часто. — Пауза. — Об Ире — нет. Восемнадцать лет — это была хорошая жизнь. Сын у нас. Он сейчас в Германии, программист. Внуки есть.
—А она уехала?
— Нет. Мы здесь развелись. Она в другом районе живёт. Иногда видимся — по-человечески, из-за сына.
— Значит, не зря.
— Ничего не зря, — сказал он. — Это я тоже понял. Поздно, но понял.
Я смотрел на него. На этого большого, немного грузного мужчину с кривой улыбкой. Пытался найти в нём того Витьку — тощего, вечно взлохмаченного, который умел свистеть в два пальца и знал наизусть все составы футбольных команд высшей лиги.
Нашёл. Где-то в глазах — нашёл.
— Ты всё ещё болеешь за Спартак? — спросил я.
Он мигнул. Не ожидал такого поворота.
— За кого же ещё.
— Они в этом сезоне провалились.
— Не говори мне про это, — поморщился он. — Я и так страдаю.
Я засмеялся. Неожиданно для себя — по-настоящему, вдруг.
Он тоже засмеялся.
— Алёш, — сказал он, когда мы отсмеялись. — Ты можешь сказать, что я был дрянь. Имеешь право.
— Был, — сказал я.
— Был. Согласен.
— Но это давно.
— Давно.
Я смотрел в окно. Думал. Сорок лет — это большой срок. Это целая жизнь, другая. За сорок лет я построил дом, вырастил дочь, похоронил мать, развёлся и снова женился, объездил полстраны, видел закат над Байкалом и шторм на Балтике. Сорок лет — это не обида. Это история.
— Знаешь, что смешно, — сказал я.
— Что?
— Я несколько раз за эти годы думал: встречу — что скажу? Готовился, что ли. Слова придумывал.
— И что придумал?
— Много чего. — Я усмехнулся. — Умные вещи. Про предательство, про дружбу. Про то, что некоторые вещи не прощают.
— А сейчас?
Я посмотрел на него.
— А сейчас сижу и думаю про Спартак.
Витька смотрел на меня секунду. Потом снова эта улыбка — кривая, с ямочкой.
— Это хороший знак? — спросил он осторожно.
— Не знаю, — сказал я честно. — Наверное.
Мы просидели ещё час.
Говорили про детей, про здоровье — куда без этого в наши годы — про то, как изменился район, про цены на продукты, про футбол. Ни разу больше не вернулись к Ире, к девятому классу, к тому, что было.
Незачем было возвращаться. Всё уже было сказано.
Когда выходили, Витька остановился у двери.
— Алёш. Телефон дашь?
Я посмотрел на него.
Вот тут я и думал дольше всего. Стоял у двери кафе с пластиковыми стульями и названием «Уют» — и думал.
Можно было сказать нет. Вежливо, без злобы. Мол, рад был увидеть, и хватит. Жизнь у каждого своя, незачем снова соединять то, что разошлось сорок лет назад.
Можно было.
Но я почему-то вспомнил не девятый класс и не Иру Соколову с чёлкой до бровей.
Я вспомнил третий класс. Зиму. Меня лупят за углом школы трое из параллельного — за что, уже не помню. И Витька, который мимо проходил, влетает в эту кучу и начинает раздавать направо и налево, и нас обоих в итоге мутузят, и мы оба приходим домой с фингалами, и его мать ругается, а моя плачет, и мы сидим на кухне у Витьки, обхватив кружки с чаем ладонями, и он говорит с набитым ртом: «Ты чего нюни распустил, всё нормально».
Третий класс.
До девятого было ещё шесть лет.
Я достал телефон.
— Диктуй номер, — сказал я.
Витька продиктовал. Я набрал — на его телефоне дрогнул экран.
— Сохранил, — сказал он.
— Сохранил.
Мы вышли на улицу. Было прохладно, но солнечно — хороший осенний день, каких в октябре бывает два-три на всю погоду.
— Ну, — сказал Витька.
— Ну, — сказал я.
— Позвонишь?
Я подумал.
— Не знаю, — сказал я. — Может, позвоню. Может, ты позвонишь.
— Может, — согласился он.
— Витька.
— Что?
— Тех троих из параллельного ты помнишь?
Он моргнул — удивлённо, как тогда в кафе.
— За углом школы? В третьем классе?
— Да.
— Помню, — сказал он медленно. — Рыжий был один. И двое... не помню уже.
— Я помню, — сказал я. — Всех троих помню.
Он смотрел на меня — и, кажется, понял. Не сразу, но понял.
— Я тогда не думал, — сказал он тихо. — Просто увидел — и побежал.
— Знаю, — сказал я.
Мы помолчали.
— Ладно, — сказал я наконец. — Иди. Кефир у тебя там, наверное, уже согрелся.
Он засмеялся — коротко, с облегчением.
— Иди и ты. Внук ждёт небось.
— Ждёт.
Мы разошлись в разные стороны. Я прошёл шагов двадцать — и обернулся. Просто так, не знаю почему.
Витька тоже обернулся.
Мы смотрели друг на друга секунду. Потом он поднял руку — коротко, как тогда в третьем классе, когда прощались у школы.
Я поднял в ответ.
И мы пошли каждый своей дорогой.
Позвонил ли я ему потом — это уже другая история. Но номер я не удалил.
Это тоже что-то значит.