— Ну и где он?! — Тамара Николаевна поставила телефон экраном вниз на стол так, что пластик жалобно цокнул. — Седьмой звонок, Зин. Седьмой!
Зинаида подвинула к ней бокал с шампанским.
— Выпей. Может, застрял где-то.
— Застрял он! — Тамара отодвинула бокал. — Восемь вечера, корпоратив начался два часа назад, а мой «начальник цеха» где-то застрял!
За длинным столом в банкетном зале кафе «Уют» сидело человек двадцать — все с бухгалтерии, все нарядные, все уже слегка порозовевшие от первых тостов. Восьмое марта. Живые тюльпаны в вазах, розовые шары под потолком, запах духов и жареного мяса.
Тамара сидела с краю. В новом платье — бордовом, с вырезом, которое она три месяца откладывала деньги. Волосы уложила у Светки-парикмахера. Каблуки сорок пятый раз за вечер напоминали о себе тупой болью.
— Он обещал к семи, — сказала она тихо, уже не Зинаиде, а себе. — Клялся. Говорит: Том, я приеду, ты же знаешь, как я к тебе отношусь.
— Знаем, — буркнула Зинаида. — Все знаем, как он к тебе относится.
— Это что значит?
— Ничего. Пей шампанское.
Тамара взяла бокал. Поставила обратно. Снова взяла телефон — экран молчал. Никаких сообщений. Никаких пропущенных. Только заставка — они вдвоём на даче в прошлом августе, Серёжа смеётся, она прижимается к его плечу.
Счастливые.
Маша из расчётного отдела наклонилась через стол:
— Тамар, а Сергей Палыч точно придёт?
— Точно, — сказала Тамара.
— Просто уже тост за женщин сказали, и за весну, и за...
— Придёт, говорю.
Маша кивнула и отвернулась. Тамара заметила, как она что-то шепнула соседке. Та покосилась в её сторону и быстро опустила глаза.
Что-то царапнуло под рёбрами.
Она набрала снова. Длинные гудки. Длинные. Потом — тишина.
— Серёж, — сказала она в трубку, — ты где? Я сижу тут одна уже два часа. Перезвони.
Положила телефон. Взяла вилку. Кусок мяса на тарелке давно остыл.
— Зин, — сказала она негромко, — ты что-то знаешь?
Зинаида помолчала секунду лишнюю. Одну лишнюю секунду — и этого хватило.
— Да ничего я не знаю, Том. Ешь давай.
— Зинаида.
— Ну что — Зинаида. Я тебе не следователь и не жена его. Откуда мне знать.
— Он тебе звонил сегодня?
— Нет.
— Врёшь.
Зинаида поставила бокал. Повернулась к ней — медленно, как человек, который уже давно готовился к этому разговору, но всё надеялся, что пронесёт.
— Том. Не здесь.
— Здесь. — Тамара не узнала собственный голос — спокойный, ровный, как вода перед тем, как закипит. — Говори.
Зинаида налила себе шампанского. Выпила половину.
— Его машина утром стояла у «Ткацкой». Это магазин на Комсомольской, знаешь? Там ещё вывеска синяя.
— Знаю «Ткацкую». И что?
— Ничего. Просто стояла.
— Зин, не тяни.
— Тамара, я видела его там не одну. — Она не смотрела на неё. Смотрела в стол. — С Аллой из второго цеха. Они в кафе заходили. В то, что рядом. «Пышка» называется.
Тишина.
За столом пели — кто-то включил музыку, женщины подхватили старую советскую песню про весну, смеялись, чокались.
— Утром, — повторила Тамара.
— Да.
— Это ничего не значит. Рабочие вопросы.
— Том...
— Рабочие вопросы! — Голос всё-таки дрогнул — один раз, на последнем слове. — Он начальник цеха, она в этом цехе работает, они могли обсуждать что угодно.
— Могли, — согласилась Зинаида тихо.
— Вот именно.
Тамара взяла телефон. Написала сообщение: Серёжа, где ты, я волнуюсь. Отправила. Увидела две галочки — доставлено. Потом синие — прочитано.
Ответа не было.
Она смотрела на экран. Минуту. Две.
Синие галочки. Прочитал. Не ответил.
— Может, за рулём, — сказала она.
Зинаида промолчала.
За столом объявили конкурс — кто лучше изобразит начальника. Все захохотали, кто-то вскочил, стал важно вышагивать по залу, надув щёки. Смех, аплодисменты.
Тамара взяла наконец бокал и выпила — не маленькими глотками, как обычно, а сразу, до дна.
В половину девятого дверь в зал открылась.
Сергей Павлович вошёл — в пиджаке, галстук чуть набок, волосы причёсаны, но как-то второпях, будто в машине. В руке — букет. Тюльпаны, красные, штук десять.
— О! — закричала Маша. — Сергей Палыч пришёл!
Зааплодировали. Он улыбнулся — широко, привычно, той улыбкой, которая у него всегда наготове.
— Прошу прощения, дамы! Задержался на производстве. Восьмое марта, а план не ждёт!
Смех. Одобрительные возгласы.
Он шёл к ней — и Тамара смотрела, как он идёт, и замечала то, чего раньше не замечала. Или не хотела замечать. Слишком свежий воротник. Запах — другой одеколон, не тот, что стоит у них в ванной. И глаза — смотрят на неё, но чуть мимо.
— Том. — Он положил тюльпаны перед ней. Наклонился, поцеловал в висок. — Прости, что опоздал. Всё расскажу потом.
— Хорошо, — сказала она.
Он сел рядом. Налил себе шампанского. Потянулся к тарелке.
— Поел хоть? — спросила она.
— Нет, на ходу только кофе.
Она кивнула. Придвинула к нему свою тарелку с нетронутым мясом.
— Ешь.
— Том, ты сама...
— Я не голодна.
Он ел. Она смотрела на тюльпаны — красные, ровные, явно из магазина у метро, там всегда такие стоят, по четыреста рублей пучок. Не с дачи, не особенные. Магазинные.
Маша снова наклонилась:
— Сергей Палыч, а правда, что в апреле новые машины привезут в цех?
— Правда, правда. — Он переключился мгновенно — голос оживился, руки заговорили. — Итальянские, между прочим. Производительность вырастет процентов на тридцать.
— О, здорово!
— Алла уже изучает документацию, она у нас по технике лучше всех...
Тамара не пошевелилась.
— Алла, — повторила она. — Это которая?
— Из второго цеха. Ты её не знаешь, она недавно.
— Недавно, — согласилась Тамара.
Зинаида под столом тронула её колено. Тамара не посмотрела на неё.
— А она замужем? — спросила Тамара. Голос — ровный, почти равнодушный.
Сергей чуть замедлил жевание.
— Разведена. А что?
— Ничего. Интересно просто.
Он посмотрел на неё — первый раз по-настоящему за весь вечер. Что-то промелькнуло в глазах — не вина, нет. Осторожность.
— Том, ты чего?
— Всё хорошо, Серёж. — Она взяла бокал. — С праздником меня.
Танцы начались в девять.
Сергей танцевал с Тамарой первый медленный — держал правильно, как всегда, рука на пояснице, щека к виску. Пах чужим одеколоном.
— Ты злишься, — сказал он тихо.
— Нет.
— Том.
— Я сказала — нет.
— Я правда задержался на работе.
— Я знаю.
Она почувствовала, как он чуть расслабился. Плечи опустились. Выдохнул.
Вот тут она и поняла — окончательно. Не когда Зинаида рассказала про машину у «Ткацкой». Не когда увидела синие галочки без ответа. Сейчас — когда он выдохнул с облегчением.
Виноватые так не дышат.
— Серёж, — сказала она, — ты в «Пышке» сегодня был?
Пауза. Крохотная, в полсекунды. Но была.
— Где?
— Кафе на Комсомольской. Рядом с «Ткацкой».
— Нет. А зачем мне туда.
Музыка играла. Пары кружились вокруг.
— Понятно, — сказала Тамара.
Она отстранилась — аккуратно, без рывка. Сказала: — Подожди, я в дамскую.
Зашла в туалет. Закрыла дверь кабинки. Достала телефон.
Открыла переписку с Сергеем — листнула вверх, к январю. Искала не сообщения. Искала то, что между — пропущенные вызовы, удалённые фото, случайно оставленные следы.
Нашла быстро.
Январь, восемнадцатое. Он написал кому-то: Завтра не смогу, Том дома. Потом спохватился, удалил — но в пересланных сообщениях осталось. Тамара этого тогда не заметила. Теперь смотрела.
Том дома.
Не «жена дома». Том. Как будто она — препятствие с именем.
Она вышла из кабинки. Посмотрела на себя в зеркало — бордовое платье, укладка, серьги-капли, которые он подарил три года назад на годовщину. Красивая. Нарядная. Приехала на корпоратив одна, ждала два часа, сочиняла объяснения.
Достала серьги. Положила в сумку.
Вернулась в зал.
Сергей стоял у бара, разговаривал с кем-то из бухгалтерии, смеялся. Тамара подошла к столу. Взяла тюльпаны — все десять.
Зинаида смотрела на неё молча.
— Зин, — сказала Тамара, — ты можешь меня домой подвезти?
— Когда?
— Сейчас.
— Том, может...
— Сейчас, Зин.
Она подошла к Сергею. Он обернулся — улыбка ещё не успела сойти.
— Том? Ты куда?
— Домой. — Она протянула ему тюльпаны. — Забери. Я не люблю красные, ты знаешь. Я всегда говорила — белые или жёлтые.
Он взял букет растерянно.
— Подожди, я тебя отвезу...
— Не надо. — Она взяла пальто со спинки стула. — Серёж, один вопрос. Честно.
— Что?
— Ты в «Пышке» был сегодня утром?
Зал не слышал — музыка, разговоры. Но Зинаида слышала. И Маша, которая стояла в двух шагах, — тоже.
Сергей молчал три секунды.
— Том, это не то, что ты думаешь.
— Ясно, — сказала она.
Надела пальто. Застегнула верхнюю пуговицу — медленно, тщательно, как будто это было самое важное сейчас.
— Том, стой, дай объяснить!
— Серёжа. — Она посмотрела на него. — Я три месяца копила на это платье. Волосы сделала. Каблуки вот эти — видишь? Восемь часов на ногах. Я сидела тут два часа и объясняла всем, что ты задержался на работе. Сочиняла. За тебя. — Она помолчала. — Больше не буду.
Он открыл рот.
— Не надо, — сказала она тихо. — Всё равно соврёшь.
В машине Зинаида молчала первые пять минут.
Потом:
— Том. Ты как?
— Нормально.
— Ты сейчас очень спокойная. Это пугает.
— Зин, не надо.
За окном мелькали фонари, витрины, мокрый асфальт. Восьмое марта, половина одиннадцатого, город ещё гулял.
— Куда везти? Домой?
— Домой.
Тамара смотрела в окно. Думала — не о Сергее. О том, что завтра надо разморозить курицу. Что у мамы послезавтра день рождения, надо не забыть позвонить. Что бордовое платье надо сдать в химчистку — жалко, хорошее платье.
Телефон завибрировал. Сергей.
Она сбросила.
Завибрировал снова.
Сбросила.
— Будет звонить всю ночь, — сказала Зинаида.
— Пусть.
У подъезда она вышла из машины. Зинаида опустила стекло:
— Том. Позвони, если что.
— Позвоню. — Она чуть улыбнулась. — Зин, спасибо, что сказала. Про машину.
— Прости, что не раньше.
— Ты сказала вовремя. — Тамара застегнула пальто. — Лучше позже, чем никогда.
Она поднялась на третий этаж. Открыла квартиру. Включила только свет на кухне — привычка.
Поставила чайник.
Телефон завибрировал на столе — снова Сергей. Она посмотрела на экран, подождала, пока закончится. Взяла телефон, нашла фото с дачи — они вдвоём, август, он смеётся, она у него на плече.
Удалила.
Чайник закипел.
Она налила кружку, добавила ложку мёда — как всегда на ночь. Села к окну. За стеклом шёл мелкий дождь, фонарь качался на ветру, и весь двор блестел от воды.
Восьмое марта.
Она выпила чай — медленно, до дна. Поставила кружку. Сидела тихо.
Потом встала, прошла в комнату, достала из шкафа старое байковое одеяло — то самое, мамино, клетчатое, с которым она ещё в детстве болела. Легла на диван прямо в платье.
Закрыла глаза.
Не плакала.