В 1927 году помощник заведующего агитотделом Московского горкома ВКП(б) Иван Амозов считался человеком с безупречной биографией. Партийный стаж с 1910 года и орден Красного Знамени за революционные заслуги в Карелии, а вдобавок персональная пенсия.
Коллеги по партии его уважали, начальство продвигало по служебной лестнице. Никто из них и представить не мог, что ни одна строчка в биографии этого орденоносца не была правдой, а самое страшное, что Амозов ещё только начинал лгать.
Биография Ивана Васильевича Амозова, родившегося в 1886 году в деревне Ульино Олонецкой губернии (ныне Подпорожский район Ленинградской области), заслуживает отдельной книги, и я полагаю, что когда-нибудь такая книга будет написана.
В революционную пору он обитал в Петрограде, примыкал к эсерам (что потом, понятное дело, скрывал), а в 1919 году вступил в РКП(б). Вступить-то вступил, да с хитростью: оформил себе партийный стаж аж с 1910 года. В те сумбурные времена, когда документы горели, канцелярии переезжали и архивы пропадали обозами, проверить подобное было крайне затруднительно.
А уж Амозов этим пользовался мастерски.
Но орден Красного Знамени, полученный в 1922 году, оказался настоящим шедевром мошеннического искусства. Как выяснилось много позже, Иван Васильевич собрал для его получения около пятисот фальшивых справок о своей революционной деятельности в Карелии.
Пятьсот, читатель!
Каждая справочка подтверждала какой-нибудь подвиг, каждая имела свою печать и подпись, и все вместе они рисовали образ бесстрашного борца за народное дело. Комиссия, видимо, впечатлилась объёмом бумаг (а может, просто утонула в них) и выправила орден без лишних вопросов.
С таким послужным списком карьера Амозова набирала ход. В 1926 году он уже занимал должность помощника Ленинградского губернского прокурора, затем перебрался в Москву, в горком.
А ведь человек, вся биография которого была сочинена от первой до последней строчки, спокойно сидел в кабинетах, где решали судьбы других людей. Он ведал агитацией, следил за партийной дисциплиной и получал персональную пенсию за заслуги, которых в природе не существовало (тут впору было бы рассмеяться, когда бы не последствия).
К 1936 году Амозов вырос до помощника начальника политотдела Ленинградской милиции. Формулировка звучит скромно, а на деле человек курировал идеологическую работу в органах правопорядка.
И вот тут многоэтажная конструкция рухнула. Как именно Амозова разоблачили, источники описывают скупо, но результат известен: исключение из ВКП(б), арест и приговор, пять лет лишения свободы за мошенничество. Отправили его, к слову, на Колыму. В Википедии тонко замечено, что на Колыму он угодил за чистой воды мошенничество, хотя впоследствии выдавал себя за «гонимого за веру». Запомним эту деталь, она ещё пригодится.
Вот и подумайте, читатель, другой бы на месте Амозова присмирел, отсидел свой срок, вышел и жил бы тихо, стараясь не привлекать внимания. Другой бы, может, и жил. Амозов был устроен иначе.
В июне 1941 года, когда немецкие войска уже вторглись на территорию Советского Союза, Иван Васильевич вышел на свободу. Оказался он на территории Ленинградской области, которую стремительно накрывала оккупация. Фронт катился на восток, гражданская власть рассыпалась, и в образовавшемся хаосе пятидесятипятилетний аферист мгновенно сориентировался.
Здесь необходимо сказать несколько слов о том, что происходило тогда с церковной жизнью на Северо-Западе России. За двадцать с лишним лет советской власти огромный край был, по выражению миссионера отца Алексия Ионова, «превращён в церковную пустыню». На территории с населением около двух миллионов человек оставалось не более десяти действующих храмов, а последняя церковь в самом Пскове была закрыта весной 1941 года. Священников практически не осталось: одних расстреляли, других сослали, а те, кому повезло, перешли на гражданскую работу, чтобы выжить.
С приходом немцев жители стали сами открывать храмы, сбивали замки с дверей, возвращали утварь и иконы, ремонтировали церкви. В Ригу к митрополиту Сергию (Воскресенскому), экзарху Латвии и Эстонии, пошли ходоки от приходов с просьбой прислать священников.
18 августа 1941 года во Псков прибыли первые четырнадцать миссионеров из Прибалтики, и так началась Псковская православная миссия. За два с половиной года миссионерам удалось восстановить более трёхсот приходов, и всё же священников катастрофически не хватало. Миссия издала специальные циркуляры о проверке всех претендентов на служение, потому что в условиях нехватки кадров множились самозванцы.
Амозов оказался одним из них, но, пожалуй, самым виртуозным. Он предъявил справку об освобождении из заключения, из которой следовало (вернее, так можно было понять), что сидел он за веру. Немцы, естественно, в это поверили: для них бывший узник Колымы, «пострадавший от большевиков», был находкой. Профессор Борис Ковалёв, много лет изучающий историю оккупации, отмечал, что «гитлеровцы поверили в то, что перед ними страдалец за веру, более пятнадцати лет отсидевший в советских лагерях». Правда состояла в том, что отсидел Амозов пять лет, и за мошенничество, но кто же будет проверять.
Бывший партийный функционер начал служить в селе Ушаки, а вскоре получил назначение благочинным Ушаковского округа, охватывавшего Ушаки, Тосно, Любань, Чудово и Вырицу. Потом его перевели в Гатчинский округ.
«Отец Иоанн», как стали его называть, оказался деятелен: выступал по радио, рассказывая о «трагедии православия в СССР» и своём «мученическом пути», наведывался к экзарху Сергию в Ригу. Даже был ему представлен. Словом, играл свою роль с тем же вдохновением, с каким когда-то собирал пятьсот справок для ордена.
Но если бы всё ограничивалось только этим нелепым маскарадом!
Аферист, дорвавшийся до власти (а благочинный на оккупированной территории обладал немалым влиянием), начал писать доносы. Писал он их обильно и с размахом, в Гатчинское отделение немецкой контрразведки СД, в Управление миссии для Псковского СД и лично экзарху Сергию в Ригу.
На допросе 21 декабря 1944 года Амозов показал следующее:
«Являясь секретным агентом немецких контрразведывательных органов СД и филиала немецкой разведки "Православной миссии в освобождённых областях России", я в период 1941–44 гг. по заданиям этих органов занимался контрразведывательной деятельностью и написал доносы в немецкие разведывательные органы на следующих лиц…»
Список был длинным, а судьбы тех, кто в него попал, оказались страшными. В 1942 году Амозов лично явился в Гатчинское СД и сообщил, что гатчинский протоиерей Александр Петров является агентом НКВД. На допросе в декабре сорок четвёртого он описывал это буднично, без тени раскаяния.
— Лично сообщил в Гатчинское СД, что священник Александр Петров являлся агентом НКВД, - диктовал Амозов, а следователь записывал.
Немцы устроили очные ставки, привели свидетелей, которых «отец Иоанн» заблаговременно подобрал среди жителей посёлка Лигово. Результат Амозов описал со спокойствием, от которого берёт оторопь:
«После очных ставок моих с Петровым… А. Петров был немцами казнён».
Другой его жертвой стал священник Петропавловской церкви в посёлке Вырица Иоанн Суслин, на которого Амозов донёс в миссию. Суслин был арестован и, по словам самого доносчика, «как будто уничтожен». Это «как будто» в протоколе звучит особенно жутко, потому что для Амозова дальнейшая судьба оклеветанных людей, похоже, не представляла ни малейшего интереса.
Историк Ковалёв приводит и другие случаи, когда по «сигналам» Амозова людей забирали, и они бесследно исчезали. При этом «отец Иоанн» был суров и с собратьями по рясе:
«Он безжалостно наказывал тех батюшек, которые, по его мнению, запятнали себя "непротивлением проклятому большевизму"», - замечает Ковалёв.
Для бывшего помощника Ленинградского прокурора это, видимо, было привычное занятие, только адресат доносов сменился.
И вот тут, читатель, начинается самое удивительное. Даже немцы, народ дисциплинированный и к бумагам привычный, устали от амозовской графомании. Историк Константин Обозный приводит деталь, которая многое объясняет:
«Сотрудники немецкой разведки были людьми дисциплинированными и исполнительными, и в конце концов им надоело тратить время на проверку клеветнических заявлений Амозова».
Дело дошло до того, что офицеры СД пожаловались на него руководству Псковской миссии!
А вот и документ, который стоит привести почти целиком. В октябре 1943 года делопроизводитель миссии Алексей Перминов направил экзарху Сергию в Ригу письмо, в котором сообщал:
«СД также желало бы лучше видеть Амосова поодаль от себя. Только теперь они сообщили, что священники, погибшие из-за Амосова, пострадали невинно, то есть были им напрасно оклеветаны».
Это признание дорогого стоит: сотрудники гитлеровской контрразведки сами подтвердили, что люди, погибшие по доносам Амозова, были невиновны. Это признание стоит дорого, потому что СД, мягко говоря, редко каялось в подобных вещах.
Митрополит Сергий был крайне недоволен действиями Амозова, но тому вновь удалось избежать серьёзного наказания. Тут нельзя не восхититься (с тяжёлым чувством, конечно) живучестью этого человека: его разоблачали и советские следователи в тридцать шестом, и немецкие контрразведчики в сорок третьем, и каждый раз он выкручивался.
Осенью 1944 года, когда Красная армия освобождала Ленинградскую область, Амозова всё-таки арестовали.
В октябре 1944 года его взяли сотрудники советских органов госбезопасности. 21 декабря состоялся допрос, из которого выше приводились показания. Амозов говорил подробно, перечисляя людей, на которых писал доносы, описывая механизм своей работы на СД.
12–15 января 1945 года Военный трибунал войск НКВД Ленинградского округа вынес приговор: Кирилл Зайц (начальник миссии, семидесятипятилетний протопресвитер), Николай Жунда и Иван Амозов получили по двадцать лет исправительно-трудовых лагерей. Перминов, Шенрок, Радецкий и Воронов были приговорены к пятнадцати годам. Судили всех вместе, одним делом. Приговор обжалованию не подлежал.
Казалось бы, на этом история «священника-оборотня» должна была закончиться. Двадцать лет лагерей для человека, которому было под шестьдесят, по сути означали пожизненное заключение. И вот тут судьба совершила поворот, который представляется самым поразительным во всей этой истории.
В 1953 году умер Сталин, началась хрущёвская оттепель. Военная прокуратура принялась пересматривать дела сталинского времени. Из лагерей стали выходить осуждённые: в 1953-м освободили Радецкого, в 1954-м вышел Амозов, а вскоре за ним Шенрок и Воронов.
Все они немедленно начали писать жалобы в различные инстанции, утверждая, что дело сфабриковано следователями.
И Амозов совершил свой главный подвиг.
На допросе 7 июня 1956 года он заявил, что «агентом немецкой разведки не был и никаких сведений ей не сообщал», а все его признательные показания на предварительном следствии и на суде «являются от начала и до конца неправильными, вымышленными им по указанию лиц, проводивших следствие».
Затем состоялась очная ставка с бывшим следователем УНКВД по фамилии Имбрат. Амозов сидел перед ним спокойно, как человек, привыкший к допросам по обе стороны стола, и говорил ровным голосом.
— Имбрат кричал на меня, обзывал фашистом, - объяснял он прокурорам. - Выдерживал на стойке, содержал в карцере, требуя признания, что я немецкий агент.
Имбрат, понятно, отрицал, но в 1956 году слово бывшего заключённого весило больше, чем слово бывшего следователя НКВД.
И ему поверили. Сотрудники Военной прокуратуры Ленинградского военного округа поверили аферисту Амозову.
Поверили, потому что в 1956 году действительно вскрывались сотни и тысячи дел, где показания были выбиты угрозами, побоями и пытками. Многие осуждённые по делу Псковской миссии были людьми по-настоящему невиновными; большинство миссионеров просто исполняли пастырский долг в условиях оккупации, крестили и отпевали, помогали военнопленным. Амозов ловко затесался в их ряды.
8 августа 1956 года Военный трибунал Ленинградского военного округа отменил приговор 1945 года в отношении всех семерых осуждённых.
Дело было прекращено за отсутствием состава преступления, и все семеро были реабилитированы. Прокуратура даже пыталась привлечь к ответственности следователей УНКГБ, которые якобы сфабриковали дело.
Вот и судите сами. Человек, который собрал пятьсот фальшивых справок для ордена, обманул партийные органы, немецкую контрразведку, руководство Псковской миссии и, в довершение, советскую прокуратуру, вышел на свободу полностью оправданным (и, надо думать, с правом на компенсацию за незаконное осуждение).
Развязка этой истории наступила, когда исправить уже ничего было нельзя. Спустя примерно десять лет после реабилитации, предположительно в середине шестидесятых годов, в архивах были обнаружены и переведены с немецкого языка подлинные доносы Амозова в СД.
Доносы, после которых гибли ни в чём не повинные люди. Документы подтвердили то, что Амозов подробно и добровольно описал на допросе в декабре 1944 года, но от чего потом так виртуозно отрёкся.
Автор книги «Приказ: архив уничтожить!», посвящённой рассекреченным материалам «СМЕРШ» по Псковской миссии, завершает свой анализ этого дела словами о надежде, что обнаруженные документы «послужат в дальнейшем отмене реабилитации лиц, необоснованно реабилитированных в 1956 году».
Ведь, как выразился начальник 4-го управления Главной военной прокуратуры генерал-майор юстиции Шаболтанов, «срока давности по таким преступлениям нет».
Была ли отменена реабилитация Амозова, мне установить не удалось. Известно лишь, что Иван Васильевич дожил до шестидесятых годов, а каков был его конец, пока неизвестно.
А может, и к лучшему, он ведь при жизни соврал столько, что даже некролог не заслуживал бы доверия.