Зима в тот год наступила рано и сразу взяла в оборот.
Уже в ноябре ударили такие морозы, что Волга встала на неделю раньше обычного, и по льду можно было ходить. Снегу намело — по самую крышу, и Заборье утонуло в сугробах, как в белом море. Только дым из труб напоминал, что здесь ещё живут люди.
Софья после поездки в район занемогла.
Сначала думала — пройдёт. Но кашель усиливался, температура поднималась, и через неделю она уже лежала пластом, не в силах подняться. Степан метался, не зная, что делать. Фельдшер, приехавший из соседней деревни, только руками развёл:
— Воспаление лёгких. Лекарств нет. Будет бороться — выживет, нет — значит, нет.
— Она будет бороться, — твёрдо сказал Степан. — Она сильная.
Он не отходил от сестры. Менял компрессы, поил отварами трав, которые приносила тётя Глаша, сидел ночами, слушая её дыхание. Иногда она бредила, звала мать, просила прощения у кого-то невидимого. Иногда затихала, и тогда Степану казалось, что она уже не дышит, и сердце его останавливалось.
На десятый день кризис миновал.
Софья открыла глаза, посмотрела на брата мутным взглядом и слабо улыбнулась.
— Живой, — прошептала она.
— Ты живая, — поправил он, вытирая слёзы. — Ты, Соня, живая.
— Значит, ещё не время, — усмехнулась она.
С этого дня она пошла на поправку.
Через месяц Софья уже вставала, ходила по избе, даже выходила на крыльцо — постоять, посмотреть на Волгу. Степан не пускал её далеко, но она не спорила. Чувствовала, что силы возвращаются медленно, но верно.
— Ты как тайга, — говорил Степан. — Всё выдержишь, всё переживёшь.
— А ты как Волга, — отвечала Софья. — Течёшь, не останавливаешься.
Они улыбались друг другу.
И это было счастье.
Весной пришла весть о Крымове.
Привёз её тот же торговец, что и в прошлый раз. Он зашёл к Святославовым погреться, отогрелся, выпил чаю и сказал:
— А Крымов-то ваш… того. Осудили.
Софья замерла.
— На сколько?
— На десять лет. Лагеря. Где-то на Севере.
— Живой, значит, — выдохнул Степан.
— Живой пока, — кивнул торговец. — Кто знает, что там будет.
Софья долго сидела молча. Потом поднялась, подошла к окну.
— Десять лет, — повторила она. — Это не срок. Это жизнь.
— Выдержит? — спросил Степан.
— Выдержит, — твёрдо сказала Софья. — Он сильный. Такие выдерживают.
— А мы?
— А мы будем ждать. Писать. Помогать чем сможем.
Она повернулась к торговцу:
— Адрес узнаете?
— Узнаю, — пообещал тот. — Привезу.
Через месяц адрес был у них. Софья села писать письмо.
Писала долго, старательно, зачёркивая и переписывая заново. Рассказывала о Заборье, о Волге, о том, что они живы и ждут. О том, что верят в него. О том, что правда всё равно победит.
Письмо ушло.
Ответ пришёл через полгода. Короткий, скупой, написанный карандашом на клочке бумаги:
*«Соня, Степан. Жив. Работаю. Лес валим. Морозы лютые. Но ничего — выдюжим. Спасибо, что пишете. Это греет. Ждите. Вернусь. Крымов».*
Софья перечитала письмо три раза, прижала к груди.
— Вернётся, — сказала она. — Обязательно вернётся.
Она спрятала письмо под икону, туда же, где когда-то лежали её собственные письма к матери.
Круг замкнулся.
Годы шли.
Тридцать первый, тридцать второй, тридцать третий... Страну лихорадило, людей ломало, судьбы перемалывались в жерновах истории. В Заборье тоже было неспокойно: новые порядки, новые начальники, новые беды. Но Степан держался. Он оставался председателем, его уважали, и даже районные власти, менявшиеся как в калейдоскопе, его не трогали — слишком грамотный, слишком нужный.
Софья старела. Волосы её поседели, лицо покрылось морщинами, спина сгорбилась. Но глаза оставались теми же — серыми, спокойными, с хитринкой. Она по-прежнему выходила на крыльцо по вечерам, смотрела на Волгу, думала о своём.
Крымов писал редко, но регулярно. Отбыл срок, потом ещё добавили — «за антисоветскую агитацию». Но письма приходили, и это было главное.
— Он там, а мы здесь, — говорила Софья. — А Волга одна на всех.
— Одна, — соглашался Степан.
В тридцать седьмом, в самый разгар большого террора, Крымов вдруг замолчал.
Полгода не было писем. Софья писала сама, отправляла по старому адресу, но ответа не было. Она места себе не находила, исхудала, почернела.
— Может, погиб, — осторожно сказал Степан.
— Не погиб, — твёрдо ответила Софья. — Я бы знала.
Она ждала.
И дождалась.
В конце тридцать восьмого пришло письмо. Короткое, всего несколько строк:
*«Соня. Жив. Вышел. Еду домой. Встречайте. Крымов».*
Софья прочитала, перечитала, заплакала.
— Едет, — сказала она Степану. — Наш Крымов едет.
— Дожили, — усмехнулся тот.
Крымов приехал в Заборье в декабре.
Софья увидела его ещё издали — шёл по заснеженной дороге, в старой шинели, с мешком за плечами, худой, седой, но с теми же глазами — живыми, насмешливыми, всё понимающими.
— Николай Петрович! — крикнула она и побежала навстречу.
Он обнял её, прижал к себе.
— Живая, — сказал он. — А я боялся, что не застану.
— Живая, — ответила она. — Тебя ждала.
В избе уже был накрыт стол. Степан, тётя Глаша, дед Матвей (который, несмотря на сто лет, ещё держался) — все ждали. Крымов сел на почётное место, выпил за встречу, заговорил.
— Тяжело там было, — рассказывал он. — Но ничего. Люди везде люди. И звери тоже везде звери. Я выжил. Теперь буду жить.
— Где жить-то думаешь? — спросил Степан.
— Здесь, — ответил Крымов. — Если примете.
— Место есть, — кивнул Степан. — Изба старая, пустует. Поправим.
Крымов остался.
Поселился в избе деда Матвея, когда тот через год умер. Помогал по хозяйству, рыбачил, охотился. По вечерам приходил к Святославовым, сидел с ними, пил чай, вспоминал прошлое.
— А знаешь, Соня, — сказал он однажды, — я ведь тебя всё время помнил. Там, в лагерях, когда совсем плохо было, думал о тебе, о Волге, о том, что вернусь. Это и спасало.
— Я тоже думала, — ответила она. — О тебе. О брате. О матери. О том, что всё будет хорошо.
— И что? Будет?
— Будет, — твёрдо сказала Софья. — Обязательно будет.
Так и жили.
Война грянула в сорок первом, но до Заборья не докатилась — далеко. Только мужиков забрали, и Степана тоже — хоть и председатель, а призыв есть призыв. Провожали его всей деревней. Софья стояла у околицы, смотрела, как он уходит по пыльной дороге, и не плакала. Слёз не было. Была только пустота и вера, что вернётся.
Крымов уйти не мог — по возрасту не взяли. Он остался с Софьей, помогал по хозяйству, ждал писем.
Письма приходили редко. Степан писал коротко: «Жив, здоров, воюем. Скоро домой». А потом письма прекратились.
— Пропал без вести, — сказали из военкомата.
Софья выслушала, кивнула, ушла домой. Села на крыльцо, долго смотрела на Волгу. Крымов подошёл, сел рядом.
— Не верю, — сказала она. — Не может быть.
— Я тоже не верю, — ответил он.
Они ждали.
И дождались.
В сорок пятом, уже после Победы, Степан вернулся. Живой, здоровый, только седой совсем. Вошёл в избу, обнял сестру, заплакал.
— Живой, — шептала Софья. — Живой, братик.
— Живой, — отвечал он. — Для тебя живой.
Крымов смотрел на них и улыбался.
— Ну вот, — сказал он. — И войну пережили. Теперь и пожить можно.
Годы текли, как волжская вода.
Софья старела, но не сдавалась. Вс так же выходила на крыльцо по вечерам, смотрела на реку. Вс так же ждала писем от тех, кого уже не было. Вс так же верила.
Степан работал, женился, дети у него пошли. Крымов жил рядом, помогал, рыбачил. Иногда они собирались все вместе — Степан с семьёй, Софья, Крымов — сидели за столом, пили чай, вспоминали прошлое.
— А помнишь, Соня, как ты вернулась? — спрашивал Степан.
— Помню, — отвечала она. — Мать не открывала. Три дня на крыльце сидела.
— А помнишь, как письма искали?
— Помню. И как нашёлся дед Матвей.
Они вспоминали всех: мать, деда Матвея, тётю Глашу, тех, кто ушёл. Им было что вспомнить. Было кого помянуть.
Однажды, в конце пятидесятых, Софья сказала Крымову:
— Николай Петрович, а давай я тебе всё расскажу. Про то время, про того человека, про всё.
— Расскажи, — кивнул он.
И она рассказала.
Всю свою историю, от начала до конца. Как её увезли, как держали, как били, как она бежала и как её ловили. Как выжила. Как вернулась.
Крымов слушал молча, не перебивая. Потом сказал:
— Ты героиня, Соня. Настоящая.
— Какая там героиня, — усмехнулась она. — Просто жить хотелось.
— Это и есть геройство — жить, когда жить невозможно.
Она пожала плечами.
Вечером они долго сидели на крыльце, смотрели на Волгу. Река текла, как текла всегда. Им было хорошо. Спокойно. По-настоящему.
Эпилог
*Прошло много лет.*
В Заборье всё изменилось. Деревня разрослась, стала посёлком, появились новые дома, новые люди. Но изба Святославовых стояла на прежнем месте, у самого оврага. В ней теперь жил внук Степана, молодой парень, работавший на Волге капитаном небольшого буксира.
На кладбище за деревней, под старыми берёзами, три могилы рядом: Агафьи Святославовны, Степана Святославовича и Софьи Святославовны. Она умерла в глубокой старости, пережив всех — и брата, и Крымова, и тех, кто был с ней в те далёкие годы.
Говорят, перед смертью она вышла на крыльцо, долго смотрела на Волгу, а потом сказала:
— Всё правильно. Всё так, как должно быть.
И закрыла глаза.
А Волга течёт.
Течёт, не останавливаясь.
И в её водах отражаются и прошлое, и настоящее, и будущее.
И те, кто жил, любил, страдал и верил на её берегах.
Конец
Продолжение тут
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :