Любовь, склеенная на крови и заговорах, не приносит тепла — она лишь выжигает душу. Первый год брака пролетел для Алексея в лихорадочном тумане. Приворот действовал мягко, но неотвратимо: Наталья казалась ему идеалом, единственным смыслом существования.
Вместо старой мебели он заказал огромный, зеркальный шкаф-купе. Теперь в темной прихожей всегда стоял его двойник, замерший в стекле. Зимнюю одежду убрали в кладовку, запечатав в черные пластиковые чехлы. По вечерам, когда Алексей проходил мимо, ему казалось, что чехлы колышутся, будто внутри кто-то задыхается, тщетно пытаясь нащупать молнию изнутри.
Мать Алексея, Надежда Аксеновна, с весны до осени исчезала в деревне, оставляя сына в пустой трехкомнатной квартире. Раньше тишина его успокаивала, но теперь она стала липкой. Алексей ловил себя на том, что часами смотрит, как крутится барабан стиральной машины, смывая с вещей Натальи странные пятна, похожие на засохшую землю.
Через полтора года безупречный фасад треснул. Когда мать вернулась из деревни, она не узнала сына: аристократическое лицо осунулось, глаза ввалились, а вьющиеся волосы поседели на висках. Наталья ушла, забрав с собой свет, но оставив в квартире нечто тяжелое.
«Она не просто ушла, — шептала Надежда Аксеновна своей невестке Татьяне. — Она его выпила. Сходи к нему, Таня. Он будто не в нашем мире теперь».
Татьяна застала Алексея в темной гостиной. Он сидел перед выключенным телевизором, в котором отражалась лишь пустота.
— Я любил тебя, Таня, — внезапно произнес он, не оборачиваясь. Голос его звучал как шелест сухих листьев. — Еще до свадьбы. Ты была моим наваждением, но ты принадлежала другому. И тогда я начал искать… не человека, а тень.
Он медленно повернулся. В тусклом свете его глаза казались абсолютно черными.
— Наталья была твоим двойником. Темные волосы, карие глаза, даже имя… Тата. Я думал, что обманул судьбу. Но за обман нужно платить.
— У нее ведь были приступы, Алексей, — тихо сказала Татьяна. — Эпилепсия — это страшно, но с этим живут.
Алексей жутко усмехнулся:
— Ты не понимаешь. Это была не болезнь. Когда она перестала пить таблетки, «приступы» изменились. По ночам она переставала быть человеком. Она корчилась на кровати, выла на непонятном языке, а потом… потом в ней просыпался голод.
Он содрогнулся, вспоминая бессонные ночи до трех утра, когда его жена, охваченная демонической энергией, требовала близости, впиваясь ногтями в его кожу до крови.
— Она хотела ребенка, Таня. Она говорила, что «плод должен созреть в темноте». Врачи давали пятьдесят процентов на здорового младенца, но я видел ее глаза в моменты падений… Там не было места человеческой душе. Я испугался того, кто мог родиться от этой связи.
Развод не принес облегчения. Приворот, завязанный на крови и страсти, не отпускал. Алексей чувствовал Наталью повсюду: в шепоте за дверью кладовки, в отражениях огромного зеркального шкафа.
Однажды ночью, не в силах выносить зов в своей голове, он ушел в город. Ноги сами привели его в грязный, залитый неоном бар. Там, среди сигаретного дыма, ему показалось, что он снова видит ее — Тату. Он бросился к ней, выкрикивая имя, но вместо объятий почувствовал холод стали.
Неизвестный в тени не колебался. Лезвие вошло легко, как в масло. Умирая на липком полу, Алексей в последний раз увидел свое отражение в зеркале над стойкой бара. Ему показалось, что из-за его спины выглядывает Наталья, нежно прижимая к груди сверток, из которого доносился не плач, а тихий, торжествующий смех.