Дорога до районного центра была длинной – вёрст сорок, не меньше.
Софья вышла затемно, когда первые петухи только начали перекликаться за околицей. На плече – тощий узелок с хлебом да варёной картошкой, на ногах – разношенные валенки, уже подшитые войлоком, но всё равно пропускающие влагу. Весна в тот год выдалась ранняя, снег сошёл быстро, и дорога превратилась в месиво из грязи и талой воды.
Она шла, не оглядываясь на Заборье.
В голове было пусто и звонко, как в пустом ведре. Мысли разбегались, как тараканы от света, и никак не хотели собираться в одну кучу. Софья думала о брате, о матери, о деде Матвее – и ни о чём сразу. Ноги сами несли её вперёд, по размытой колее, мимо голых кустов, мимо редких деревень, где собаки заливались лаем, провожая чужую.
К полудню она присела отдохнуть на обочине, достала хлеб, отломила кусочек, пожевала. Есть не хотелось, но она заставила себя – сил впереди много, а без еды далеко не уйдёшь.
Мимо проехала телега, гружёная мешками. Мужик, правивший лошадью, глянул на неё равнодушно, не предложил подвезти. Софья не обиделась. Время такое – каждый сам за себя.
К вечеру она добралась до небольшой деревни, решила проситься на ночлег. Постучала в крайнюю избу. Открыла баба, лет пятидесяти, с лицом, изрезанным морщинами.
– Пустите переночевать, Христа ради? – спросила Софья. – В район иду, далеко ещё.
Баба оглядела её, подумала, посторонилась.
– Заходи. Ужинать будешь?
– Буду. Спасибо.
В избе пахло щами и кислым хлебом. За столом сидели двое ребятишек и мужик – хозяин, видать. На Софью покосились, но ничего не сказали. Баба налила щей в миску, отрезала хлеба.
– Откуда идёшь-то? – спросила она.
– Из Заборья.
– Заборье знаю. Далеко. А в район зачем?
Софья помолчала, потом ответила:
– Брата выручать. Забрали.
Мужик поднял голову, посмотрел внимательно.
– За что забрали?
– За правду, – усмехнулась Софья. – За то, что старика не дал раскулачить.
Мужик переглянулся с женой, вздохнул.
– Тяжко нынче с правдой, – сказал он. – Её теперь за правду-то и сажают.
– Знаю, – кивнула Софья. – А всё равно надо.
Она доела щи, поблагодарила. Баба постелила ей на лавке, дала дерюжку вместо одеяла.
– Спи, – сказала. – Завтра чуть свет вставай. Дорога дальняя.
Софья легла, закрыла глаза, но долго не могла уснуть. Вспоминала мать, её последние слова, письма, которые забрали. Думала о Степане – каково ему сейчас там, в камере, одному, без надежды. И о том, что она, может, единственная, кто может ему помочь.
А может, и нет.
Уснула она только под утро.
В районный центр Софья пришла на второй день к вечеру.
Городок был небольшой, но после Заборья казался большим и шумным. Двухэтажные дома, мощёные улицы, магазины, люди, спешащие по делам. В центре стояло здание с колоннами – бывшее дворянское собрание, теперь в нём разместились разные учреждения.
Софья отыскала тот дом, где, по слухам, сидело начальство. Трёхэтажное, кирпичное, с флагом на крыше. У входа толпились люди – кто с жалобами, кто с прошениями, кто просто так, неизвестно зачем.
Она вошла внутрь. В коридорах пахло махоркой и казёнщиной. На скамейках сидели посетители, у дверей торчали красноармейцы с винтовками. Софья подошла к окошечку, где сидела девица в красной косынке.
– Мне бы узнать, где сидит Степан Святославов, – сказала она. – Из Заборья.
Девица глянула на неё равнодушно.
– По какому делу?
– Брат он мне. Арестовали. Хочу узнать, что с ним.
Девица полистала какие-то бумаги.
– Нет такого в списках.
– Как нет? – удивилась Софья. – Вчера забрали.
– Значит, ещё не привезли, – равнодушно сказала девица. – Приходите завтра.
Софья вышла на улицу. Ноги гудели, в голове мутилось. Она присела на скамейку, достала последний кусок хлеба, пожевала. Есть не хотелось, но надо было.
Вечером она нашла ночлег у одной старухи, торговавшей на базаре семечками. Старуха пустила за пятак, дала угол в чулане. Софья провалилась в сон как в яму.
Утром снова пошла в учреждение.
На этот раз в списках Степан был. Сидел в камере предварительного заключения, следователь вёл дело. Девица сказала: «Ждите, вызовут».
Софья ждала день, другой, третий.
На четвёртый день её вызвали.
Следователь оказался молодым, лет тридцати, с усиками и быстрыми, колючими глазами. Фамилия его была Зайцев.
– Садитесь, гражданка Святославова, – сказал он, указывая на стул. – Рассказывайте, что знаете о брате.
Софья села, сложила руки на коленях.
– Что рассказывать? Брат он мне. Работал председателем. Его арестовали.
– За что арестовали, знаете?
– Знаю. За то, что старика от раскулачивания отстоял. Дед Матвей не кулак, он рыбак. Всю жизнь рыбу ловил.
Зайцев усмехнулся.
– А вы, гражданка, стало быть, в курсе всех дел? Сами-то откуда взялись? Говорят, вы двадцать лет пропадали.
– Было дело, – спокойно ответила Софья.
– Где пропадали?
– Далеко.
– Это не ответ. Я задаю вопросы, вы отвечаете.
Софья помолчала, потом заговорила:
– В Петербурге была. У одного человека. Он меня держал.
– Как это – держал? – насторожился Зайцев.
– А так. Увёз силой и держал. Двадцать лет.
Зайцев откинулся на спинку стула, посмотрел на неё с интересом.
– Имя можете назвать?
– Умер он. В прошлом году.
– А где доказательства, что вы не врёте?
– Доказательства? – усмехнулась Софья. – Жизнь моя – доказательство. Двадцать лет украденных. Ни мужа, ни детей, ни дома. Вот вам доказательства.
Зайцев задумался.
– Ладно, – сказал он. – С вами потом разберёмся. А сейчас – о брате. Вы можете подтвердить, что он действовал по заданию контрреволюционных элементов?
– Не могу, – твёрдо сказала Софья. – Потому что не было этого.
– А если я скажу, что было? – усмехнулся следователь. – У меня есть показания.
– Врёте.
Зайцев встал, подошёл к окну.
– Слушайте, гражданка. Я могу помочь вашему брату. Могу дело закрыть, выпустить. Но для этого вы должны мне помочь.
– Чем?
– Рассказать всё о вашем прошлом. Кто тот человек, который вас держал. Где он жил, с кем общался, какие у него были связи. И подписать бумагу, что ваш брат действовал под влиянием врагов народа.
Софья смотрела на него и видела – он не шутит. Он действительно может закрыть дело. Но цена – ложь. И предательство.
– Не подпишу, – сказала она.
Зайцев вздохнул.
– Зря. Тогда брат ваш пойдёт по этапу. Надолго.
– Пусть, – сказала Софья. – Лучше по этапу, чем с ложью на душе.
Она поднялась и вышла, не дожидаясь разрешения.
В коридоре она остановилась, прислонилась к стене. Сердце колотилось где-то в горле.
«Что я наделала? – думала она. – Может, надо было согласиться? Может, ложь – это не так страшно, если брата спасти?»
Но где-то внутри, глубоко, звучал материн голос: «Правда, дочка, всегда правда. Даже если больно».
Она пошла к выходу. На крыльце столкнулась с человеком.
Тот остановился, вгляделся в неё.
– Соня? Соня Святославова?
Она подняла глаза. Перед ней стоял мужчина лет пятидесяти, в хорошем пальто, с седыми висками и умными, внимательными глазами.
– Не узнаёшь? – усмехнулся он. – А я тебя сразу узнал. Хоть двадцать лет прошло.
Софья всмотрелась и вдруг вспомнила.
– Николай Петрович? – выдохнула она.
– Он самый.
Николай Петрович Крымов был тем самым человеком, который когда-то, в её прошлой жизни, работал в Петербурге и знал того, кто её держал. Он был не из палачей – он был из тех, кто помогал. Тогда, в самом начале, он пытался вызволить её, но не успел – её увезли далеко, и следы затерялись.
– Как ты здесь? – спросила она.
– Судьба, – усмехнулся Крымов. – Теперь я тут, в районном центре, работаю. Вроде как на ответственной должности. А ты? Я слышал, ты вернулась.
– Вернулась, – кивнула Софья. – Мать похоронила. Брата выручать пришла.
– Брата? Степана? А что с ним?
Софья рассказала в двух словах.
Крымов слушал, хмурился, потом взял её под руку.
– Пойдём, – сказал он. – Посидим где-нибудь, поговорим. Здесь не место.
Они зашли в чайную, сели в углу. Крымов заказал чаю, пирожков.
– Значит, Степан у них, – сказал он. – Плохо. Но не безнадёжно.
– Ты можешь помочь? – спросила Софья.
– Могу попробовать. Но скажи мне главное: тот человек, который тебя держал… ты готова рассказать о нём?
Софья вздрогнула.
– Зачем?
– Затем, что он был не один. У него были сообщники, которые до сих пор при власти. Если ты назовёшь имена, это может помочь многим. И брату твоему тоже.
– Я не знаю имён, – покачала головой Софья. – Он никогда не называл.
– А описать?
– Могу. И дом его знаю. И людей, которые к нему приходили.
Крымов задумался.
– Этого мало, но может сработать. Есть один человек в губернском центре, он занимается такими делами. Если я напишу ему письмо, он возьмётся.
– А Степан?
– Степан пока посидит. Никуда не денется. А там, глядишь, и его дело пересмотрят.
Софья смотрела на него, и в глазах её стояли слёзы.
– Зачем ты мне помогаешь, Николай Петрович?
– Затем, что я тогда не смог тебя спасти, – тихо сказал он. – А теперь могу. Хоть так.
Крымов устроил Софью на ночлег у своих знакомых. Сам уехал в губернский центр – хлопотать. Велел ждать.
Софья ждала три дня. Сидела в маленькой комнатке, смотрела в окно на пыльную улицу, думала.
Она вспоминала всё, что было. Тот дом, тот человека, те долгие годы. Она никогда не рассказывала об этом подробно – никому. Даже матери. А теперь придётся.
На четвёртый день Крымов вернулся.
– Всё, – сказал он, входя. – Дело Степана забрали в губернию. Там будет новое следствие. А тебя вызывают свидетелем.
– Меня? – удивилась Софья.
– Тебя. Ты расскажешь о том человеке. Это поможет. И брату, и другим.
– Когда ехать?
– Завтра. Я всё устроил.
Утром они выехали.
Дорога в губернский город заняла целый день. Ехали на поезде, потом на лошадях. Софья впервые за много лет видела большие города, людей, суету. Но всё это проходило мимо, как в тумане. Она думала о предстоящем разговоре.
В губернском городе их встретил человек в кожаном пальто, с портфелем. Провёл в здание, где пахло бумагой и казёнщиной.
– Ждите, – сказал он и исчез.
Они ждали долго. Потом Софью позвали.
В кабинете сидели трое. Один – пожилой, с седыми усами, в форме. Двое – помоложе, в штатском. Смотрели внимательно, изучающе.
– Садитесь, гражданка, – сказал пожилой. – Рассказывайте.
Софья села и начала рассказывать.
Говорила долго, подробно, не пропуская ничего. О том, как её увезли, как держали, как пыталась бежать, как били. О людях, которые приходили к тому человеку, о разговорах, которые она слышала. О доме, о привычках, о связях.
Когда она закончила, в кабинете стало тихо.
– Это очень важно, – сказал пожилой. – То, что вы рассказали, поможет нам в одном большом деле. Спасибо.
– А брат? – спросила Софья.
– Брата выпустят. Через неделю будет дома.
У Софьи подкосились ноги.
Через неделю они со Степаном встретились на вокзале в районном центре.
Он вышел из вагона худой, небритый, с глубокими тенями под глазами, но живой. Увидел сестру, шагнул к ней, обнял.
– Соня… – прошептал он. – Прости меня. За всё.
– Молчи, – сказала она. – Главное, что живой.
Они сели на скамейку, долго сидели молча.
– Там, в камере, – заговорил Степан, – я много думал. О жизни, о матери, о тебе. Понял одно: власть властью, а правда – она одна. И за неё надо держаться.
– Держись, – кивнула Софья. – Я всегда держалась.
– Научи меня.
– Учись. Теперь вместе будем.
Они вернулись в Заборье.
В избе было холодно, пусто, но Софья быстро растопила печь, сварила ужин. Степан сидел у стола, смотрел на огонь и молчал.
– Что теперь будешь делать? – спросила она.
– Работать, – ответил он. – В колхоз пойду, рядовым. А там видно будет.
– А власть?
– Власть – она везде власть. Но я теперь знаю, что с ней делать. Не бояться.
Они сидели до глубокой ночи, говорили о прошлом, о будущем. И впервые за долгие годы между ними не было стены.
А за окном шумела Волга.
Вольная, широкая, вечная.
Им предстояло ещё многое пережить. Но теперь – вместе.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :