Телефон на тумбочке. Громкая связь. Голос сестры свекрови.
— Как ты там, Римма?
— Справляюсь, Зина. Сама справляюсь.
Марина замерла с тряпкой у двери.
— А невестка?
— Невестка мельтешит. Приходит и приходит. Что мне, гнать?
Пауза.
— Рим, она же тебя выхаживает.
— Выхаживает? — свекровь хмыкнула. — Это её обязанность. А вот Эдик — тот помогает. По-настоящему.
Марина выжала тряпку. Досуха. Посмотрела на календарь.
Двадцать третий день.
Ещё неделя — и она запомнит эти слова навсегда.
Марина поставила таз на пол. Три часа ночи. Римма Павловна снова позвала — не могла повернуться сама.
Месяц. Целый месяц она жила в этой комнате. Перевязки, уколы, кормление с ложки. Операция прошла хорошо, но свекровь не вставала. Врач сказал — нужен уход. Круглосуточный.
Эдуард работал. Сестра свекрови жила в другом городе. Оставалась Марина.
Она согласилась сразу. Без разговоров. Взяла отпуск за свой счёт, перевезла вещи. Римма Павловна смотрела, не говоря ни слова, когда невестка расстилала раскладушку у окна.
— Я сама справлюсь, — сказала она тогда.
Марина кивнула.
— Конечно. Но я побуду рядом.
***
Первая неделя далась тяжелее всего. Римма Павловна не терпела, когда к ней прикасались. Морщилась при каждой перевязке. Отворачивалась, когда Марина подносила ложку.
— Не так, — говорила она. — Суп горячий.
Марина остужала. Приносила снова.
— Теперь холодный.
Она грела. Несла в третий раз.
На четвёртый день свекровь позволила себя помыть. Без единого слова благодарности. Марина намыливала губку, поливала тёплой водой. Следила, чтобы не попало на швы.
Когда закончила, Римма Павловна отвернулась к стене.
— Устала, — сказала она. — Спать буду.
Марина убрала таз. Вытерла пол. Вышла на кухню, села у окна. За стеклом темнело.
Господи, за что? Она ведь старается. Каждый день, каждую ночь.
А в ответ — ничего. Ни слова.
***
Эдуард приехал на пятый день. Привёз апельсины. Постоял в дверях, посмотрел на мать.
— Как она?
— Идёт на поправку, — ответила Марина.
— Ты справляешься?
Она кивнула. Что тут говорить? Справляется. Некому больше.
Он побыл час. Посидел у кровати, подержал мать за руку. Римма Павловна улыбалась. Настоящая улыбка — не та, что для невестки.
— Сынок, ты приехал.
— Конечно, мам. Как ты себя чувствуешь?
— Лучше. Уже лучше.
Марина стояла в дверях. Смотрела. И понимала — она здесь лишняя. Даже сейчас. Даже после пяти дней без сна.
Эдуард уехал. Поцеловал мать в лоб, кивнул жене на прощание.
— Я ещё заеду на неделе.
***
Вторая неделя. Перевязки стали проще — Марина приноровилась. Знала, как повернуть, как придержать, чтобы не больно.
Римма Павловна замечаний делала меньше. Но и благодарности — ни слова.
— Бинт тугой.
— Ослаблю.
— Подушку поправь.
— Уже.
Так и шло. День за днём. Ночь за ночью. Марина вставала в три, в четыре, в пять утра. Подавала воду. Меняла постель. Готовила бульон — строго по рецепту врача.
К концу второй недели она похудела на три килограмма. Не от диеты — от усталости.
Эдуард приехал ещё раз. Снова с апельсинами. Снова на час.
— Мам, ты молодец. Восстанавливаешься.
— Стараюсь, сынок.
Марина не ответила.
***
Третья неделя. Римма Павловна начала садиться. Сначала с помощью, потом сама. Марина радовалась — значит, скоро конец.
Скоро домой. К своей жизни. К работе. К нормальному сну.
Но пока — ещё рано. Ещё нужно помогать.
Она мыла полы в комнате, когда услышала звонок. Римма Павловна говорила с сестрой — громко, не стесняясь.
— Нет, Зина, сама справляюсь. Невестка тут мельтешит, но я её не прошу. Приходит и приходит. Что мне, гнать?
Марина замерла с тряпкой в руках.
Мельтешит? Она месяц здесь живёт. Месяц без нормального сна, без своего дома, без жизни — и это «мельтешит»?
Руки налились тяжестью. Она выжала тряпку. Закончила пол. Вышла.
На кухне села у окна. Долго смотрела на улицу.
Ничего. Всё это — ни за что. Она для свекрови — никто. Прислуга. Та, что «мельтешит».
Обидно? Да. Больно? Тоже да. Но она взрослый человек. Доведёт до конца.
***
Эдуард приехал в третий раз за весь месяц. Три вечера из тридцати.
Привёз цветы — розы. Для матери. Марине — ничего.
— Мам, ты отлично выглядишь.
— Твоими молитвами, сынок.
Его молитвами. Конечно.
Марина стояла у плиты. Грела суп. Слушала, как они разговаривают — мать и сын. Тепло, с любовью.
А она? Она — часть интерьера. Мебель. Функция.
Тридцать дней. Тридцать ночей. И ни одного «спасибо».
***
День выписки. Марина собрала вещи свекрови в пакет. Аккуратно сложила халат, тапочки, туалетные принадлежности.
Эдуард приехал с утра. Помог матери одеться, вывел к машине. Марина несла пакет.
В больничном коридоре свекровь остановилась. Обернулась к медсёстрам, улыбнулась.
— Спасибо вам, девочки. За заботу.
Медсёстры закивали. Пожелали здоровья.
Марина шла следом. Молча.
У машины Римма Павловна села на переднее сиденье. Эдуард помог пристегнуться. Обошёл, открыл багажник.
— Мам, мы едем домой.
— Наконец-то, сынок. Как же я соскучилась по дому.
Марина положила пакет в багажник. Закрыла. Села сзади.
Эдуард завёл машину. Тронулись.
И тут Римма Павловна повернулась к сыну. Взяла его за руку.
— Сынок, спасибо тебе за заботу. За то, что был рядом. Что не бросил.
Марина замерла.
Ему? Спасибо — ему?
Он приехал три раза. За месяц — три вечера. А она? Тридцать дней без выходных. Тридцать ночей без сна. Перевязки, уколы, кормление, мытьё. Всё — она.
И «спасибо» — ему.
Марина отвернулась к окну. Смотрела на улицу, не видя ничего.
Эдуард кивнул. Сжал руку матери.
— Мам, это ты молодец. Выкарабкалась.
— С твоей помощью, сынок.
С его помощью. Конечно. Три вечера из тридцати дней — и вся помощь.
Марина молчала. Всю дорогу — ни слова.
***
Дома она помогла свекрови подняться. Довела до квартиры. Открыла дверь.
Римма Павловна вошла, огляделась.
— Как хорошо дома.
— Отдыхай, мам, — сказал Эдуард. — Я тебя отвезу к себе на следующей неделе. Погостишь.
— Погощу, сынок.
Марина стояла в прихожей. Ждала. Хоть слова. Хоть взгляда.
Ничего.
Римма Павловна прошла в комнату. Легла на диван. Закрыла глаза.
Марина сняла куртку. Повесила на крючок. Пошла на кухню.
***
Вечером, когда свекровь уснула, Марина сидела за столом. Чай давно остыл.
Эдуард вошёл. Сел напротив.
— Ты чего такая?
— Какая?
— Молчишь весь день.
Марина посмотрела на него. Долго. Без выражения.
— Твоя мама сегодня сказала тебе спасибо.
— Ну да. И что?
— За что — спасибо?
Эдуард пожал плечами.
— За то, что приезжал. Поддерживал.
— Ты приехал три раза. За месяц — три вечера.
— Я работаю, Марин. Ты же знаешь.
— А я не работаю?
Он замолчал. Отвёл взгляд.
— Я тоже работаю, — сказала Марина. — Но взяла отпуск. За свой счёт. Жила у твоей матери месяц. Вставала по ночам. Делала перевязки. Кормила. Мыла. Меняла постель.
— Я знаю.
— Знаешь. И твоя мама знает. Но «спасибо» сказала тебе. Не мне. Тебе.
Эдуард отвёл взгляд.
— Мам так устроена.
— Как?
— Ну... Она благодарит своих.
— А я — не своя?
— Ты — невестка.
Марина встала. Отодвинула стул. Подошла к окну.
— Двадцать лет, Эдуард. Мы женаты почти двадцать. Я — невестка?
— Марин, ну что ты...
— Я месяц за ней ухаживала. Каждый день. Каждую ночь. Она говорила сестре, что я «мельтешу». А тебе — «спасибо за заботу».
Эдуард молчал.
— Ты хоть что-то ей сказал? — спросила Марина. — Что ухаживала я, а не ты?
— Марин...
— Сказал или нет?
— Нет. Зачем? Мама так устроена.
Марина развернулась. Посмотрела на мужа.
— Знаешь что? В следующий раз — сам ухаживай. Раз тебе «спасибо».
Эдуард вскинул голову.
— Что значит — сам?
— То и значит. Следующая операция, следующая болезнь — твоя очередь. Бери отпуск. Живи у матери. Делай перевязки.
— Марин, ты не можешь...
— Могу. И буду. Месяц без сна, без жизни, без благодарности — хватит. Пусть ухаживает тот, кому говорят «спасибо».
Она вышла из кухни. Закрыла за собой дверь.
***
Прошла неделя.
Римма Павловна позвонила Эдуарду. Жаловалась — невестка холодная стала. Не приходит, не звонит.
— Что я ей сделала? — спрашивала она. — Я же ничего плохого...
Эдуард не ответил. Положил трубку. Посмотрел на жену.
Марина сидела с книгой. Не подняла головы.
— Мама обижается.
— На что?
— Что ты не звонишь.
— Я занята.
— Марин...
Она отложила книгу. Посмотрела на мужа. Спокойно. Без злости.
— Эдуард. Я месяц за ней ухаживала. Она сказала «спасибо» тебе. Не мне. И ты промолчал. Не поправил. Не сказал: «Мам, это Марина всё делала». Ничего. Кивнул и поехал домой.
— Ну и что мне было делать?
— Защитить меня. Сказать правду. Хотя бы раз — встать на мою сторону.
Эдуард развёл руками.
— Мама так устроена. Она не изменится.
— Я знаю. Поэтому изменюсь я. Больше ухаживать не буду. Ни за ней, ни за кем из твоей семьи. Пусть благодарят тех, кого благодарят.
Она встала. Взяла книгу. Пошла в спальню.
У двери остановилась.
— Знаешь, что обидно? Не то, что она не сказала «спасибо». Обидно, что ты даже не заметил.
Дверь закрылась.
Эдуард остался сидеть за столом. Чай остыл. За окном темнело.
***
Римма Павловна так и не позвонила невестке. Ни разу за следующий месяц.
Марина тоже не звонила. Ходила на работу. Читала по вечерам. Спала — наконец-то — всю ночь.
Эдуард ездил к матери один. Каждое воскресенье. Привозил продукты, выносил мусор. Делал то, что раньше делала жена.
Однажды позвонила сестра Риммы Павловны. Зина.
— Марина, деточка, что случилось? Рима говорит — ты обиделась.
— Я не обиделась, Зинаида Павловна.
— Тогда почему не звонишь?
— Потому что не хочу.
Пауза.
— Но ты же невестка...
— Именно. Невестка. Не дочь. Не своя. Так Римма Павловна считает — значит, так и будет.
— Марина...
— Всего хорошего, Зинаида Павловна.
Она положила трубку.
***
Вечером Эдуард вернулся от матери. Сел на кухне. Долго молчал.
— Мама спрашивает, придёшь ли ты на её день рождения.
Марина мыла посуду. Не обернулась.
— Нет.
— Почему?
— Потому что я — не своя. Зачем приходить туда, где я — никто?
— Марин, это же день рождения...
Она выключила воду. Повернулась.
— Эдуард. Тридцать дней. Я была рядом с твоей матерью тридцать дней. Без выходных. Без сна. Она ни разу не сказала мне «спасибо». Ни разу. А тебе — за три вечера — сказала. И ты кивнул. Принял. Не возразил.
— Ну что я мог...
— Мог сказать правду. Мог встать на мою сторону. Мог хотя бы заметить, что я существую. Но ты выбрал молчать. Значит, для тебя это нормально. Значит, и для меня — нормально не приходить.
Она вытерла руки. Повесила полотенце.
— Когда твоя мама в следующий раз заболеет — звони сиделке. Или бери отпуск сам. Я — закончила.
Вышла из кухни.
Эдуард сидел один. Смотрел на пустую чашку.
Марина права? Или перегибает? Мать — старый человек. Так устроена. Разве можно требовать от неё другого?
А от жены? Можно ли требовать от жены — чтобы терпела?
Он не знал. Правда — не знал.
Сейчас читают: