Декабрь выдался морозным и снежным.
Волга встала прочно, лёд толщиной в аршин выдерживал и сани, и подводы, и даже трактор, который прошёл по нему в начале месяца, пугая рыбу и рыбаков. В Заборье жизнь замерла, затаилась, как зверь в берлоге. Мужики изредка выходили на улицу, чтобы нарубить дров, принести воды, проведать скотину, и сразу прятались обратно в избы, где гудели печи и пахло щами да кислой капустой.
Софья с матерью жили тихо, ни с кем не знались.
Агафья после той ночи, когда получила письма, словно помолодела. Она чаще улыбалась, разговаривала, даже шутить начала — чего за ней отродясь не водилось. Письма она перечитывала каждый вечер, гладила пожелтевшие листы, шептала что-то и крестилась на иконы.
— Ты бы их спрятала, мама, — говорила Софья. — Неровен час, кто увидит.
— Кто увидит? — удивлялась старуха. — Мы тут одни.
— А Стёпа? Он может зайти.
При упоминании сына Агафья мрачнела, но письма всё равно не прятала. Они лежали под иконой, в красном углу, как святыня.
Степан заходил редко. Один раз принёс муки́, другой раз — картошки. Молча ставил на лавку, молча уходил, не глядя на сестру. Софья не заговаривала с ним первой. Только однажды, когда он уже выходил, сказала:
— Спасибо, Стёпа.
Он остановился, не оборачиваясь.
— Не за что, — буркнул и ушёл, увязая в сугробах.
— Тяжело ему, — сказала мать.
— Знаю, — кивнула Софья. — Себя казнит.
— Простила?
— Простила. Давно. Ещё когда в неволе сидела, простила. Там только и остаётся, что прощать.
Агафья посмотрела на неё, покачала головой и ничего не сказала.
Перед Рождеством, которое в те годы уже не праздновали открыто, в Заборье случилось происшествие.
В избу к Святославовым постучали поздно вечером, когда уже стемнело и мороз стал особенно злым. Софья открыла дверь, держа в руке кочергу — на всякий случай. На пороге стоял человек, закутанный в тулуп, с обледеневшими усами и бородой.
— Пустите погреться, — попросил он хрипло. — Замёрз совсем. Дорогу сбил.
Софья вгляделась в лицо. Незнакомое. Лет сорока, с глубокими морщинами, с глазами, которые смотрели устало и просяще.
— Заходи, — сказала она.
Человек вошёл, сел на лавку, стянул рукавицы, долго тёр озябшие руки. Агафья засуетилась, поставила чайник, достала хлеб.
— Откуда путь держишь? — спросила она.
— Из-под Самары, — ответил человек. — К родственникам пробираюсь. Да вот заплутал в метели.
— К кому? — спросила Софья, пристально глядя на него.
— К деду Матвею, — сказал человек. — Он мне вроде как дядькой приходится.
Софья переглянулась с матерью. Дед Матвей жил один, никого из родни у него отродясь не было.
— Что-то не слышали мы о родственниках у Матвея, — осторожно сказала Агафья.
Человек вздохнул.
— Я не по крови родственник. По делу. Старый я ему должник. Хочу отдать долг, пока не поздно.
Он полез за пазуху и достал небольшой свёрток, завёрнутый в тряпицу.
— Передайте ему. И скажите: Степан с Чёрного Яра кланяется.
Софья взяла свёрток, взвесила на руке. Тяжёлый.
— Что здесь?
— Не знаю, — честно сказал человек. — Мне велели передать — я передаю. Сам не интересовался.
Он отогрелся, выпил чаю, закусил хлебом и ушёл в ночь, растворился в метели, как привидение.
— Странный, — сказала Агафья. — И откуда он Матвея знает?
— Узнаем, — ответила Софья. — Завтра схожу.
Утром она отправилась к деду Матвею.
Старик жил в землянке у оврага, занесённой снегом почти по самую крышу. Торчала только труба, из которой валил дым. Софья постучала в дверь, пришлось долбить снег, чтобы открыть.
Дед Матвей сидел у печки, чинил сети. Увидев свёрток, он нахмурился, взял, развернул.
Внутри лежали деньги. Старые, царские, золотые червонцы. Много.
— Откуда? — спросил старик.
Софья рассказала о ночном госте.
Дед Матвей долго молчал, потом усмехнулся:
— Степан с Чёрного Яра, говоришь? Живой, значит.
— Ты знаешь его?
— Знаю, — кивнул старик. — Вместе в германскую воевали. Я ему жизнь спас. Он мне тогда поклялся, что век помнить будет. Видно, сдержал слово.
— Что делать будешь с деньгами?
— Спрячу, — сказал дед Матвей. — Пригодятся. Время такое, что всё может случиться.
Он убрал свёрток под половицу, засыпал золой.
— Ты, Соня, никому не говори. Особенно брату своему. Он узнает — себе заберёт. А нам ещё жить.
Софья кивнула и ушла.
А вечером в избе у Святославовых снова был гость.
Пришёл уполномоченный из района.
Молодой, лет двадцати восьми, в новой кожанке, при нагане. Представился: Михаил Петрович Кузнецов, инструктор райкома. Приехал проверять, как идёт коллективизация, выявлять кулаков и подкулачников.
Степан встречал его с почётом, усадил за стол, налил самогону. Кузнецов пил мало, больше говорил, задавал вопросы, записывал в блокнот.
— У тебя, Степан Святославович, говорят, сестра объявилась, — сказал он между прочим. — Та, что двадцать лет пропадала.
Степан напрягся.
— Объявилась. У матери живёт.
— Надо бы мне с ней поговорить. Времена такие — всякие могут быть. Мало ли, может, она там, у белых была, или ещё где.
— Она не у белых была, — глухо сказал Степан. — Её силой держали.
— Кто держал?
— Не знаю. Говорит, из Петербурга кто-то.
Кузнецов усмехнулся.
— Из Петербурга, говоришь? А может, она врет? Может, она сама того… сбежала с кем-то, а теперь сказки рассказывает?
— Не знаю, — повторил Степан. — Я проверял. Похоже на правду.
— Ладно, — Кузнецов поднялся. — Завтра сам с ней поговорю.
Утром он пришёл к Святославовым.
Софья встретила его настороженно, но спокойно. Предложила чаю, он не отказался.
— Рассказывайте, — сказал Кузнецов, доставая блокнот. — Где были, что делали, почему вернулись.
Софья рассказала. Всё, как есть. Коротко, сухо, без подробностей.
Кузнецов слушал, записывал, изредка задавал уточняющие вопросы.
— Имя того человека можете назвать? — спросил он.
— Нет, — сказала Софья. — Он умер. И имени его я не знала. Он не называл.
— Как же так? Двадцать лет жили с человеком и имени не знали?
— Он был большой начальник. Ему нельзя было называть имя. Я была… как вещь.
Кузнецов посмотрел на неё долгим взглядом.
— Странная история, — сказал он. — Но проверить не могу. Мёртвые, как говорится, свидетели плохие.
— Я не прошу, чтобы мне верили, — тихо сказала Софья. — Я просто живу.
Кузнецов убрал блокнот, допил чай.
— Ладно. Живите. Но имейте в виду — мы за вами присмотрим. Время такое.
Он ушёл, а Софья долго сидела неподвижно, глядя в окно.
Мать подошла, обняла её.
— Не бойся, дочка. Бог не выдаст, свинья не съест.
— Я не боюсь, мама, — ответила Софья. — Мне бояться нечего. Я уже всё потеряла.
Через неделю в Заборье началось раскулачивание.
Приехали из района с отрядом, составили списки, ходили по избам, выкидывали вещи, грузили на подводы. Люди плакали, кричали, проклинали. Кто-то пытался прятать добро — находили, забирали и хозяев тоже.
Степан ходил мрачнее тучи. Он должен был участвовать, но старался держаться в стороне, отдавал распоряжения, но сам в избы не заходил. Кузнецов командовал, покрикивал, и Степану это не нравилось, но он молчал.
— Скоро до вашей матери дойдём, — сказал Кузнецов ему как-то. — Изба у неё старая, но место хорошее. Пригодится под школу.
— Не трогай мать, — тихо сказал Степан.
— Что?
— Не трогай мать, говорю. И сестру.
Кузнецов усмехнулся.
— Ты, Степан, смотри. Родственные чувства — это хорошо, но классовое сознание важнее.
— Я сказал — не трогай, — повторил Степан, и в голосе его зазвенела сталь.
Кузнецов посмотрел на него, подумал и отступил.
— Ладно. Пока не тронем. Но если что — пеняй на себя.
В ту ночь Степан пришёл к матери. Впервые за долгое время сел за стол, попросил чаю.
— Ты, мать, будь готова, — сказал он. — Могут прийти. Спрячьте всё, что ценно. Деньги, иконы, документы.
— Нет у нас ничего ценного, — сказала Агафья.
— А письма? — спросил Степан. — Спрячьте письма. Или сожгите.
Софья посмотрела на него.
— Ты знаешь про письма?
— Знаю, — глухо сказал Степан. — Дед Матвей рассказал. Прости меня, Соня. Я тогда дурак был. Боялся. Думал, если письма попадут к матери, она шум поднимет, меня привлекут. А я только начинал выбиваться в люди.
— Ты меня предал, Стёпа, — тихо сказала Софья.
— Предал, — согласился он. — И себя предал. И сейчас предаю. Каждый день. Потому что власть требует. А я слабый.
Он заплакал. Впервые на их памяти.
Агафья подошла, обняла его, как в детстве.
— Ничего, сынок. Всё пройдёт. И это пройдёт.
— Не пройдёт, — покачал головой Степан. — Это навсегда.
Он ушёл, оставив их в тишине.
А за окном выла метель, и казалось, что сам воздух пропитан бедой.
На Крещение, несмотря на запреты, бабы пошли к проруби.
Агафья тоже собралась. Надела тулуп, валенки, повязалась платком.
— Пойдём со мной, дочка, — сказала она Софье. — Вода сегодня святая. Очистит душу.
Софья не верила в это, но пошла, чтобы не оставлять мать одну.
На Волге у проруби собралось десятка два баб. Мужчины стояли поодаль, курили, переговаривались. Кто-то читал молитвы, кто-то просто крестился, глядя на воду.
Агафья зачерпнула воды в ведро, перекрестилась, умылась.
— И ты, дочка, попробуй.
Софья наклонилась к проруби. Вода была тёмная, страшная, но почему-то манила. Она зачерпнула в ладони, умыла лицо. Холод обжёг кожу, но вместе с ним пришло странное облегчение.
— Легче? — спросила мать.
— Легче, — удивилась Софья.
Они пошли обратно. Вдруг сзади раздался крик.
Обернулись. У проруби суетились бабы, кто-то кричал. Оказалось, одна из женщин поскользнулась и упала в воду. Хорошо, что рядом оказались мужики — вытащили, откачали.
— Плохая примета, — зашептались бабы. — Не к добру это.
Агафья перекрестилась.
— Пойдём, дочка. Чует моё сердце, беда будет.
Их ждала беда.
Когда они вернулись, изба была открыта. Внутри всё перевёрнуто, вещи разбросаны, иконы сорваны со стен.
— Что случилось? — ахнула Агафья.
Из-за перегородки вышел человек. Тот самый Кузнецов, с наганом в руке.
— Обыск, — сказал он. — Поступил сигнал, что вы храните контрреволюционную литературу.
— Нет у нас ничего, — твёрдо сказала Софья.
— А это что? — Кузнецов вытащил из-за пазухи письма. Те самые, что лежали под иконой.
— Это мои письма, — сказала Софья. — Личные.
— Личные? — усмехнулся Кузнецов. — А вот тут написано: «Мама, я в неволе, помоги». Это что, по-вашему, не контрреволюция?
— Это моя жизнь, — тихо сказала Софья.
— Жизнь, — передразнил Кузнецов. — В районе разберутся. Забираем.
Он сунул письма в карман и вышел.
Агафья рухнула на лавку.
— Мама, — бросилась к ней Софья. — Мама, не надо, не плачь.
— Письма… мои письма… — шептала старуха. — Единственное, что у меня было от тебя.
— Я напишу новые, мама. Я всё помню. Я тебе расскажу.
Но Агафья уже не слышала.
Ночью у матери случился удар.
Софья не спала, сидела у окна, когда услышала странный хрип. Подбежала — мать лежит, глаза открыты, но не двигается, не говорит.
— Мама! Мама!
Крикнула соседей. Прибежала тётя Глаша, запричитала, побежала за фельдшером. Фельдшер, пьяный мужик, только руками развёл:
— Инсульт. Старость. Может, выживет, может, нет.
Три дня Агафья лежала неподвижно. Софья не отходила от неё, поила водой, протирала лицо. На четвёртый день мать открыла глаза.
— Соня, — прошептала она еле слышно. — Ты здесь?
— Здесь, мама. Я здесь.
— Письма… жалко…
— Не жалко, мама. Главное, что ты жива.
Агафья слабо улыбнулась.
— Я теперь скоро… к отцу пойду. Ты не плачь.
— Не плачу, мама.
— Ты сильная. Ты всё выдержишь. Я знаю.
Она замолчала, закрыла глаза.
А через час её не стало.
Софья сидела у тела матери, глядела на её лицо, и не плакала. Слёзы кончились ещё там, в неволе. Осталась только пустота.
Пришла тётя Глаша, запричитала. Пришёл Степан. Молча постоял, снял шапку.
— Прости, мать, — сказал он. — Не уберёг.
Потом повернулся к Софье:
— Что теперь будешь делать?
— Не знаю, — ответила она.
— Оставайся пока. Изба теперь твоя.
Софья кивнула.
А вечером, когда все разошлись, она вышла на крыльцо. Волга лежала под луной, белая, бескрайняя. Мороз щипал щёки.
Она вспомнила мать, её слова, её веру. Вспомнила письма, которые забрали. Вспомнила всю свою жизнь — украденную, искалеченную, но всё ещё живую.
— Прощай, мама, — сказала она. — Я выдержу.
И пошла в избу.
Одна.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :