Зима в тот год выдалась долгая, словно сама природа не хотела отпускать Заборье из своих ледяных объятий.
Морозы стояли до самого марта, снег выпадал такой, что избы по окна занесло, и только протоптанные в сугробах тропинки напоминали, что здесь живут люди. Волга спала под ледяным панцирем, и только проруби, чернеющие на её белой поверхности, говорили о том, что жизнь теплится даже в такую стужу.
После смерти матери Софья осталась одна.
В первое время к ней часто заходили соседки — тётя Глаша, другие бабы — приносили еду, помогали по хозяйству, но постепенно визиты становились всё реже. У каждой были свои заботы, свои беды, своя война за выживание. А Софья не просила помощи, не жаловалась, не звала. Она молчала и ждала. Чего — она и сама не знала.
По ночам ей снилась мать. Живая, здоровая, молодая — такой она запомнила её перед своим уходом, двадцать лет назад. Они сидели на крыльце, смотрели на Волгу, и мать говорила что-то тихое, ласковое, успокаивающее. А утром Софья просыпалась в пустой избе, и тишина давила на уши так, что хотелось кричать.
— Ты бы выходила чаще, — советовала тётя Глаша. — К людям иди. А то закиснешь одна.
— Выйду, — отвечала Софья. — Потом.
Потом наступило не скоро.
Она выходила только по нужде — за водой, за дровами, изредка в лавку за хлебом. С людьми не разговаривала, на вопросы отвечала односложно, взглядом скользила мимо, словно искала кого-то, кого уже нет.
В деревне поговаривали, что Соня Святославова не в себе. Кто-то жалел, кто-то осуждал, кто-то просто обходил стороной, чтобы не накликать беду.
Степан не заходил.
Он появлялся редко, всегда по делу — принесёт муки, дров, проверит, не замёрзла ли, и уходит. Говорить с сестрой ему было тяжело. Слишком много стояло между ними — прошлое, письма, смерть матери. Он чувствовал себя виноватым, но признаться в этом не мог.
— Степан, — сказала ему однажды Софья, когда он уже собрался уходить. — Ты не виноват.
Он замер, не оборачиваясь.
— Я знаю, что ты думаешь. Что из-за тебя мать умерла. Не из-за тебя. Из-за них. Из-за власти. Из-за времени такого.
— Я письма забрал, — глухо сказал он.
— Ты был молодой. Боялся. Кто не боялся? Я тоже боялась. Все эти годы.
Степан обернулся. В глазах его стояли слёзы.
— Прости, Соня.
— Простила. Давно. Ты себя прости.
Он кивнул и ушёл, унося в душе тяжёлый груз.
А Софья осталась одна. Снова одна.
Но теперь — по-настоящему.
В конце марта пришла весна.
Сначала робко, несмело — с капелью по ночам, с первыми проталинами на пригорках, с запахом талого снега, который пьянил не хуже вина. Потом Волга вздохнула, заворочалась подо льдом, и однажды утром лёд треснул, пошёл, и река проснулась.
Софья стояла на берегу, смотрела, как плывут льдины, сталкиваются, крошатся, уносятся вниз по течению, к далёкому Каспию. И думала о том, что жизнь — как эта река. Не остановить, не повернуть вспять. Только плыть.
В тот же день к ней пришла Анна Сергеевна.
Учительница похудела, осунулась, под глазами залегли тени. Видно было, что зима и ей далась нелегко.
— Здравствуйте, Софья Святославовна, — сказала она, входя в избу. — Можно?
— Заходи, — кивнула Софья. — Чай будешь?
— Буду.
Они сидели за столом, пили чай с сушёной малиной, молчали. Потом Анна Сергеевна заговорила:
— Я к вам за советом, Софья Святославовна. Вы много видели, много знаете. Может, подскажете.
— Что случилось?
— С дедом Матвеем беда, — сказала учительница. — Его хотят раскулачивать. Вернее, уже раскулачили. Пришли, всё забрали, его самого выгнали. Он теперь в лесу живёт, в землянке. А ему восемьдесят лет, он там замёрзнет.
Софья нахмурилась.
— Как же выживает?
— Люди помогают. Тайком. Я ношу, когда могу. Но надолго ли? Власти узнают — и меня заберут.
— А чего ты хочешь от меня?
Анна Сергеевна посмотрела на неё с надеждой.
— Вы с ним дружны. Может, уговорите его уйти куда-нибудь? Подальше, в другое место?
— Не уговорю, — покачала головой Софья. — Дед Матвей здесь родился, здесь и умрёт. И не в землянке — в своей избе. Надо, чтобы его обратно пустили.
— Как? Кто пустит?
— Степан, — сказала Софья. — Он председатель. Он может.
— Степан не пойдёт против власти.
— Пойдёт, — твёрдо сказала Софья. — Если попросить как надо.
Она поднялась, накинула платок.
— Сиди здесь. Я скоро.
И ушла в сельсовет.
Степан сидел в кабинете, заваленном бумагами, и пил чай с баранками. Увидев сестру, удивился.
— Соня? Ты чего?
— Поговорить надо.
Он вздохнул, отложил бумаги.
— Садись. Говори.
Софья села напротив, посмотрела ему прямо в глаза.
— Деда Матвея раскулачили. Выгнали из избы. Он в лесу живёт, в землянке.
Степан нахмурился.
— Знаю. Но ничего не могу сделать.
— Можешь.
— Не могу. Это решение района. Мне велели.
— А ты не слушай, что велели. Ты сам голова. Скажи, что ошибка вышла, что дед не кулак, а просто старик. Верни его.
Степан усмехнулся.
— Ты думаешь, это просто? За мной тоже смотрят. Кузнецов только и ждёт, чтобы я ошибся.
— А ты не ошибайся. Ты правду делай.
— Правду, — горько сказал Степан. — Кому сейчас правда нужна? Никому.
— Мне нужна, — тихо сказала Софья. — И матери нашей, которая из-за этой неправды умерла. И деду Матвею. И тем, кто потом будет.
Степан долго молчал. Потом поднялся, подошёл к окну.
— Хорошо, — сказал он. — Попробую.
— Спасибо, Стёпа.
— Не за что.
Она ушла, а он долго стоял у окна, глядя на улицу, на тающий снег, на людей, спешащих по своим делам. И думал о том, что правда — она, может, и есть. Только вот жить с ней трудно. Очень трудно.
Через два дня дед Матвей вернулся в свою избу.
Кузнецов рвал и метал, но Степан настоял: старик немощный, некулак, пусть доживает. Документы подписал, списки переправил. Рисковал сильно, но выстоял.
Софья пришла к деду Матвею, принесла хлеба, молока.
— Спасибо, Соня, — сказал старик. — Век не забуду.
— Не меня благодари, — ответила она. — Степана.
— И ему спасибо, — кивнул дед. — А тебе всё равно первая благодарность. Потому что ты сердце имеешь.
Они сидели в его избе, пили чай, смотрели на Волгу, которая уже почти очистилась ото льда.
— Тяжёлое время, — сказал дед Матвей. — И будет ещё тяжелее.
— Знаю, — кивнула Софья.
— А ты сильная, Соня. Выживешь.
— Выживу, дед. Куда я денусь.
Она улыбнулась — впервые за долгое время.
В апреле в Заборье пришла беда.
Слух о том, что Степан вернул деда Матвея вопреки решению района, дошёл до области. Оттуда приехала комиссия — строгие люди в кожаных тужурках, с портфелями и револьверами. Вызвали Степана, устроили разнос.
— Вы, товарищ Святославов, превысили полномочия, — гремел старший комиссии. — Решение о раскулачивании принято правильно, а вы его отменили самовольно. Это называется саботаж.
— Старик не кулак, — упрямо твердил Степан. — Он всю жизнь рыбу ловил, своим трудом жил.
— Не важно, — отрезал комиссар. — Важно, что решение не выполнено. Пишите объяснительную. А пока — отстраняем вас от должности.
Степан побледнел.
— А кто будет председателем?
— Назначим другого. Временного. А с вами разберёмся.
Степан вышел из сельсовета, сел на лавку, долго сидел неподвижно. Мимо шли люди, косились, шептались, но никто не подошёл.
Вечером он пришёл к Софье.
— Сняли, — сказал он глухо. — Теперь судить будут.
— За что? — спросила Софья.
— За самоуправство. За превышение.
— Это за правду?
— За правду, — горько усмехнулся Степан. — Ты же хотела правды. Вот она.
Софья смотрела на брата и видела, как он сломлен. Как ушла из него та сила, которая держала его все эти годы.
— Не бойся, Стёпа, — сказала она. — Вместе выдюжим.
— Вместе, — повторил он. — А что толку? Ты одна, я один. А они — сила.
— Сила не в количестве, — твёрдо сказала Софья. — Сила в правде. Ты сам мне это доказал.
Степан посмотрел на неё с удивлением.
— Ты веришь в это?
— Верю, — сказала Софья. — Иначе зачем тогда всё?
Они сидели обнявшись, два одиноких человека, у которых никого не осталось, кроме друг друга.
А за окном шумела Волга, весенняя, полноводная, могучая.
И в этом шуме было что-то вечное, что-то такое, что не подвластно ни комиссарам, ни раскулачиванию, ни самой смерти.
Нового председателя прислали из района.
Звали его Егор Ильич Кочкин, был он мужик лет сорока, грубый, крикливый, с маленькими злыми глазками и привычкой размахивать наганом при каждом удобном случае. Первым делом он собрал сход и объявил:
— С сегодняшнего дня порядки новые. Кто не с нами — тот против нас. Работать будете до седьмого пота. А кто будет саботировать — пеняйте на себя.
Люди молчали, опустив головы. Кто-то вздыхал, кто-то крестился украдкой, но никто не посмел возразить.
Степан на сход не пошёл. Сидел дома, смотрел в окно и молчал. Жена его, Марфа, ходила на цыпочках, боялась лишний раз слово сказать.
Софья пришла к нему вечером.
— Пойдём на Волгу, — сказала она. — Подышим.
Они спустились к берегу, сели на старую лодку, перевёрнутую вверх дном. Река катила свои воды спокойно, величаво, будто не было ни войны, ни революции, ни коллективизации.
— Соня, — сказал Степан. — Я ведь не всегда таким был. Раньше я другим был. Добрым, открытым. А потом власть… она ломает.
— Знаю, — кивнула Софья. — Я тоже ломалась. Но не сломалась.
— Как? Как ты выдержала?
— А у меня выбора не было, — усмехнулась она. — Там, в неволе, только два пути было: сломаться или умереть. Я выбрала умереть. А потом поняла, что не умираю. Значит, надо жить.
Степан смотрел на неё и видел, что она говорит правду. Что в этой женщине, такой хрупкой на вид, такая сила, какой у него никогда не было.
— Научи меня, — попросил он. — Как жить.
— Живи, — просто сказала Софья. — Каждый день. Делай, что должно. Не бойся. И помни: ты не один.
Они долго сидели на берегу, глядя на воду.
И Волга текла, не останавливаясь.
В мае случилось то, чего никто не ждал.
В Заборье пришёл отряд продразвёрстки. Человек пятнадцать, с винтовками, на лошадях. Кочкин встречал их как дорогих гостей, кланялся, суетился. Отряд обошёл все избы, забрал почти всё зерно, оставив только самое необходимое — по норме на еду до нового урожая.
Мужики роптали, но молчали. Куда денешься против винтовок?
У Степана забрали всё, что было. У Софьи тоже — хотя у неё и было немного. Дед Матвей, когда к нему пришли, вышел на крыльцо с топором. Его скрутили, избили, забрали последнее.
— Старый дурак, — сказал Кочкин, уходя. — Сдохнешь теперь.
Дед Матвей не сдох. Он лежал в избе, перевязанный, и смотрел в потолок.
Софья пришла к нему, принесла еду.
— Дед, ты как?
— Живой, — прохрипел он. — А они… они нелюди.
— Нелюди, — согласилась Софья.
— Ты, Соня, уходи, — сказал дед Матвей. — Отсюда уходи. Здесь будет плохо. Очень плохо.
— Куда мне идти? — усмехнулась Софья. — Я здесь родилась. Здесь и умру.
— Зря, — покачал головой старик. — Зря.
В ту ночь она долго не спала. Сидела на крыльце, смотрела на Волгу, на звёзды, отражающиеся в воде. Думала о матери, о брате, о деде Матвее, о всех, кто остался здесь, в этом гиблом месте, где люди становятся нелюдями.
А утром пришла новость.
Степана арестовали.
Забрали прямо из дома, увели в район. Жена его, Марфа, бегала по деревне, кричала, плакала, никто не мог помочь.
Софья пришла к ней, обняла.
— Не плачь, — сказала она. — Я схожу в район. Узнаю.
— Убьют тебя, — рыдала Марфа.
— Не убьют, — твёрдо сказала Софья. — Я своё уже отжила. Мне терять нечего.
Она собрала узелок и ушла.
За околицей, на взгорке, остановилась, оглянулась на деревню, на Волгу, на избы, утопающие в зелени. Подумала о том, что, может быть, видит всё это в последний раз.
И пошла дальше.
А Волга текла, как текла всегда.
И ждала.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :