Окраины Санкт-Петербурга в ноябре напоминают чистилище: вечные сумерки, липкий туман и давящее свинцовое небо. Я работаю в одной из типичных школ-коробок, где каждый коридор кажется бесконечным, а эхо шагов звучит слишком громко. Но то утро было иным.
Когда я переступила порог школы, меня обдало странным запахом — не привычной смесью хлорки и школьной столовой, а чем-то сухим и древним, как пыль в заброшенном склепе. В вестибюле я столкнулась с Мариной, коллегой, с которой мы годами пили чай.
— Привет, Марин! Ну и погода, да? — улыбнулась я.
Она прошла сквозь меня. Не просто мимо, а будто через пустое место. Глаза её были остекленевшими, устремленными в одну точку. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Меня пробрал озноб. «Не выспалась», — попыталась я успокоить себя, хотя внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.
У стойки вахтера было людно, но неестественно тихо. Охранник шевелил губами, глядя в телефон, но я не слышала звуков речи.
— Степаныч, ключ от 312-го, — я протянула руку.
Он даже не поднял головы. Рядом стояли дети, забывшие пропуска, — они замерли у турникета, как неподвижные манекены. Я взяла ручку, чтобы отметиться в журнале, и заметила странность: чернила ложились на бумагу, но я не чувствовала веса ручки. Ключа на гвоздике не было.
Я пошла на свой этаж. Коридоры третьего этажа утопали в густом, седом тумане, который непонятно как просочился сквозь закрытые окна. Сквозь него пробивались лучи солнца — странные, мертвенно-белые, они не давали тепла, а лишь высвечивали кружащиеся в воздухе пылинки, которые двигались вопреки законам физики, замирая в воздухе.
Дверь моего кабинета была приоткрыта.
На последней парте сидела ученица, неподвижно глядя в окно, а у дочки спиной ко мне стояла та самая Марина, которая якобы обогнала меня.
— Вы всё-таки забрали ключ? — спросила я, заходя внутрь.
Тишина. Марина даже не обернулась. Я подошла почти вплотную, но она не вздрогнула, не пошевелилась. Она смотрела на пустую доску так, словно видела там сценарий собственной смерти.
Чувствуя, как паника подступает к горлу, я бросила свой новый черный рюкзак на стул и почти выбежала из класса. Мне нужно было умыться, прийти в себя. Я шла по коридору, и мне казалось, что стены школы слегка вибрируют, издавая низкий гул.
Через десять минут я вернулась. Мир вдруг «включился». По коридорам бегали шумные дети, звенел звонок, пахло булочками. Но стоило мне подойти к кабинету, как меня облепили ученики с испуганными лицами.
— Елена Сергеевна, там... там в классе сумка! Черная! Чужая!
В кабинете царил хаос. Марина, бледная как мел, трясущимися руками набирала номер охраны.
— Откуда ты взялась? — вскрикнула она, увидев меня. — Мы обыскали всё! Когда я вошла, класс был пуст. Я вошла вместе с тремя учениками, мы открыли дверь своим ключом. Никого не было! А потом... этот рюкзак. Он просто материализовался из воздуха на стуле, когда я отвернулась к шкафу!
Я похолодела.
— Марин, я же заходила. Я здоровалась с тобой. Ты стояла здесь, у доски.
Она посмотрела на меня с неподдельным ужасом:
— Лена, я зашла в пустой кабинет. Я была здесь всё время. Никто не входил и не выходил. Дверь была под моим присмотром.
Я посмотрела на свой рюкзак. Он лежал ровно там, где я его оставила. Но на черной ткани я заметила тонкий слой той самой седой пыли из тумана, а на лямке — отчетливый отпечаток чьих-то пальцев, длинных и костлявых.
Охранник до сих пор подшучивает над «подозрительным предметом», который едва не вызвал эвакуацию. А я стараюсь не смотреть в зеркала в школьных коридорах. Потому что теперь я знаю: иногда мы проваливаемся в «щели» между секундами. И самое страшное не то, что тебя никто не видит.
Самое страшное — кто видит тебя, когда ты становишься частью того тумана.