Старый дом стоял на краю леса, у самой речушки, которая петляла между сосен и замшелых валунов. Для троих обитателей он был целым миром: отец, мать и семилетний Егорка жили тихо, сами по себе. Зимой топили печь, летом собирали грибы, а по вечерам мать читала вслух старые книги, пока отец строгал деревянные ложки.
Но в этом году весна не принесла тепла. Мать слегла в одночасье. Сначала думали — простуда, но слабость скрутила её так, что она не могла поднять головы. Тошнота душила её, от еды отказывалась, только смотрела на мужа и сына огромными, провалившимися глазами.
На исходе третьего дня она умерла.
Похоронили её неподалёку, на пригорке у реки. Отец сам сколотил крест, молчаливо и сухо, а Егорка стоял рядом и не плакал. Слёзы пришли потом, ночью, уткнувшись в отцовский бок.
Несколько дней они просто существовали. Егорка почти не выходил из своей комнаты, а отец ходил хмурый и всё поглядывал на шкаф в прихожей. Странный, старый шкаф, доставшийся ещё от прежних хозяев. Тяжёлый, из чёрного дерева, с мутным зеркалом в полный рост. Мать его не любила, говорила, что от него веет сыростью.
В ту ночь Егорка проснулся от тишины. Вернее, от звука, который разорвал тишину — сухого, неровного скрипа. Скрипело внутри шкафа. А потом раздалось царапанье. Будто кто-то длинными ногтями медленно водил по старой древесине изнутри.
Мальчик замер, натянув одеяло до подбородка. Сердце колотилось где-то в горле. Он позвал отца. Отец пришёл, посветил фонариком, открыл дверцы — там висели старые куртки и пальто, пахло нафталином.
— Тебе показалось, сынок, — устало сказал отец. — Ступай спать. Тоскуешь по маме, вот и чудятся голоса.
На следующую ночь история повторилась. Но теперь к скрипу и царапанью добавилось дыхание. Тяжёлое, хриплое, совсем не живое. Будто кто-то, кто никогда не дышал раньше, старательно учился это делать, втягивая и выдыхая воздух с сипом и свистом. Егорка не позвал отца. Он просто лежал и слушал, боясь пошевелиться, пока под утро дыхание не стихло.
Третьей ночью взошла луна. Егорка не спал, он ждал. И дождался. В свете луны, льющемся в окно, он увидел, как ключ в замочной скважине шкафа медленно, с металлическим лязгом, провернулся сам собой. Дверца, не скрипнув, а будто вздохнув, приоткрылась на ладонь.
В щели было черно. Но Егорка чувствовал взгляд. Кто-то смотрел на него оттуда, из-за вороха старой одежды. Смотрел и молчал. Ни дыхания, ни царапанья — только взгляд, от которого стыла кровь.
Утром отец нашёл дверцу шкафа открытой. Он строго посмотрел на сына:
— Зачем лазил? Сказано же — не трогай!
Егорка разрыдался. Сквозь слёзы он выпалил всё: про скрип, про дыхание, про то, как ключ повернулся сам, и про глаза в темноте.
Отец нахмурился, но в его взгляде промелькнула не злость, а тревога. Он подошёл к шкафу, отодвинул висящие вещи… и замер. Там, где всегда была глухая задняя стенка, зиял проём. Маленькая, почти незаметная дверца, обитая почерневшей медью. Он толкнул её — она легко открылась. Вниз, в сырую темноту, уходила каменная лестница, сложенная из грубого плитняка.
Отец велел сыну ждать наверху. Взял фонарь, нож и старое охотничье ружьё, которое висело на стене. Спуск был долгим. Воздух становился холоднее и тяжелее. Внизу оказалась комната — маленький каменный мешок. Вдоль стен стояли стеллажи с гнилыми книгами, а в центре, на грубо сколоченном столе, лежала одна-единственная книга, раскрытая почти посередине.
Страницы её были исписаны незнакомыми знаками. Были там и рисунки — пентаграммы, странные символы, похожие на следы птиц, и схематичные изображения чудовища. Текст, который отец смог разобрать (буквы были хоть и старыми, но русскими), называл это существо — Бургундия.
«…Неизвестное. Пытались изучать, но всё тщетно. Она не имеет тела в нашем понимании. Она приходит к тем, кто позвал её горем. Она занимает место…»
Дальше шли символы.
Отец захлопнул книгу. Руки его дрожали. Он поднялся наверх, и первым его желанием было вышвырнуть проклятый шкаф из дома. Но когда он попытался сдвинуть его с места, тот словно врос в пол. Тяжелее тонны. Ни сдвинуть, ни расшатать.
Стемнело. Отец и сын поужинали молча, косясь на чёрную тушу шкафа. Отец велел Егорке спать в своей комнате, а сам лёг, положив ружьё рядом с кроватью.
Среди ночи Егорка проснулся. Его толкнуло липкое, холодное чувство опасности. Он повернул голову и обмер — дверца шкафа в прихожей была распахнута настежь. Внутри была только чернота.
Мальчик вскочил и босиком, стараясь не дышать, побежал в комнату отца. Лунный свет лился в окно, тускло освещая кровать. Отец спал, отвернувшись к стене. Рядом с ним, под одним одеялом, лежал кто-то ещё.
Егорка подкрался ближе. Сердце его пропустило удар. Он протянул руку и, заикаясь от ужаса, дёрнул отца за плечо, шёпотом спросив:
— Папа… а кто с тобой спит?
Отец распахнул глаза. Холод сковал его внутренности. Он почувствовал это — тяжёлое, сиплое дыхание затылком и ледяные, негнущиеся пальцы, сжимающие его руку под одеялом.
«Бургундия… посмотри в зеркало».
Мысль вспыхнула в голове отца, вычитанная в той книге. Он медленно, одними глазами, повернул голову к трюмо, стоящему напротив кровати.
Луна отразилась в стекле. Он увидел себя, бледного, с вытаращенными глазами. Увидел Егорку, застывшего в дверях. И увидел ТО, что лежало рядом. Оно было укутано в одеяло, но из-под него виднелось лицо. Кожа серая, натянутая на череп. Глаз не было — только чёрные провалы. Но был рот. Огромный рот, растянутый в широкую, неестественную улыбку до самых ушей, полную жёлтых, острых, как иглы, зубов.
Отец заорал. Он рванул Егорку на руки, сбросив ледяную хватку твари, и, не помня себя, бросился в прихожую, к шкафу, к спасительной книге. В книге был ритуал изгнания, он должен был сработать!
Он влетел в открытую дверцу шкафа, скатился по каменным ступеням, прижимая к себе сына… и замер.
Внизу было пусто. Книг не было. Стола не было. Были только голые, сырые стены маленькой каменной комнаты и запах земли. А сверху, с лестницы, раздались тяжёлые, медленные шаги.
Топ. Топ. Топ.
Она спускалась.
Отец прижал сына к себе, развернувшись к выходу. В проёме лестницы, заслоняя собой тусклый свет из дома, появился тёмный силуэт. Она спустилась и встала, загораживая единственный путь наружу. Её чёрные глазницы смотрели прямо на них. Широкая улыбка стала ещё шире.
Она открыла рот.
И завизжала.
Этот визг был не звуком, а болью. Он проникал в голову, разрывал мысли, выбивал душу из тела. Отец и сын, не в силах вынести этого, закричали сами и повалились на холодный каменный пол, теряя сознание.
Больше их никто не видел.
Прошло десять лет. Полиция так и не раскрыла дело об исчезновении семьи из старого дома в лесу. Соседи говорили, что дом стоит пустой, но обходить его стороной. Говорили, что иногда ночью в окнах горит свет, а изнутри доносится тяжёлое, сиплое дыхание.
А того чёрного шкафа в доме не нашли. Ни в прихожей, ни в подвале. Только пустые комнаты, осыпавшаяся штукатурка да тишина. И маленькая, никому не заметная дверца, которая ведёт в никуда, в каменный мешок, где на холодном полу так и лежат двое — большой и маленький — перед лицом вечной, улыбающейся тьмы…
____________
Если вам понравилась история, оцените ее, напишите комментарий и подпишитесь на меня)
Ваша поддержка мотивирует меня писать захватывающие короткие! истории