Моя подруга Ольга — не та ведьма из сказок, что варит коренья в котелке. В ней живет нечто древнее, голодное и холодное. Это не дар, это — инфекция души, передающаяся по крови. И сейчас эта инфекция нацелена на меня.
Все началось в глухой белорусской деревне, где догнивал дом её прабабки. Старуху боялись больше, чем лесных пожаров. Говорили, что в ночь её смерти небо над хатой сделалось багровым, а крышу пришлось ломать топорами — иначе «хозяин», которому она служила, не выпускал её дух.
Её дар — или проклятие — пропустил поколение, чтобы с удвоенной силой воплотиться в Ольге. Её мать и отец были рыжими, как осенняя листва, а Ольга родилась с волосами цвета воронова крыла и глазами, в которых, казалось, застыла ноябрьская ночь. На её пояснице, прямо над позвоночником, красуется багровое пятно: три уродливых изгиба, напоминающие перевернутые шестерки. Но страшнее всего — чернуши.
Ольга называет их так шепотом. Это мелкие, невидимые твари, которые вечно вьются за её плечами. Они не знают жалости. Они питаются только одним — соленым привкусом человеческого горя и предсмертными хрипами. Если Ольга не «кормит» их чужой бедой, они начинают выгрызать её саму изнутри.
Я осознала это еще в школе. Помню Костю — шумного мальчишку, который в шутку выбил стул из-под Ольги. Смех класса оборвался мгновенно, когда Ольга поднялась. Её зрачки расширились, затопив радужку чернильной темнотой. Она не плакала. Она медленно достала из воротника булавку и с каким-то пугающим наслаждением проколола себе палец.
Я видела, как она прошла мимо его парты, оставив на рукаве Костиного пиджака крошечный, почти незаметный бурый след. К концу второго урока Костя начал скрести горло ногтями. Он не мог вдохнуть, его лицо стало свинцово-серым, а в глазах застыл тот же животный ужас, который я видела во взгляде Ольги. Скорая не успела. Врачи списали всё на редкий отек, но я-то знала: чернуши получили свой обед.
Годами я ходила по лезвию, боясь задеть её чувства. Я была её тенью, её верным цербером, лишь бы не стать мишенью. Но в институте появился Миша.
Миша был светом, а Ольга — пустотой. Она хотела поглотить этот свет. Я видела, как она проводила ритуалы: находила его волосы на спинке стула, шептала что-то над его фотографией, жгла черные свечи, от которых пахло паленой шерстью. Она сделала «привязку» — духовный ошейник, чтобы он не мог даже дышать в мою сторону.
Я сдалась. Я была готова отказаться от него, чтобы выжить. Но любовь — это тоже своего рода магия, неподконтрольная даже чернушам.
В тот роковой день в холле института мы столкнулись. Секундный взгляд, случайное касание — и плотину прорвало. Мы целовались так, словно завтра не наступит. И за его плечом я увидела её.
Ольга стояла в тени колонны. Воздух вокруг неё словно вибрировал и сгущался. Её лицо не было злым — оно было чужим. Губы беззвучно шевелились, выплевывая проклятия, а за её спиной я отчетливо увидела движение — десятки полупрозрачных, костлявых теней тянулись к нам.
На следующее утро Мишу увезли в реанимацию. В двадцать лет — обширный инфаркт. Врачи разводят руками, а я знаю: его сердце просто не выдержало давления той тьмы, что Ольга на него натравила.
Теперь я сижу в своей комнате в полной темноте. В квартире подозрительно тихо, но я чувствую, как на затылке шевелятся волосы. В углу комнаты сгустилась тень, которая намного чернее остального полумрака. Ольга не простит. Она не просто ведьма, она — проводник для тех, кто вечно голоден.
Я слышу тихий шепот у самого уха, хотя в комнате никого нет. Чернуши пришли за десертом.
Шепот стал громче, превратившись в неразборчивое шипение, от которого закладывало уши. Я забилась в угол дивана, прижимая к груди телефон — единственную связь с миром, который еще казался нормальным. Но экран не загорался.
Вдруг в дверь постучали. Три коротких, сухих удара, словно костью по дереву.
Я замерла, боясь даже дышать. В глазок я увидела не Ольгу, а нечто, едва напоминающее человека. Она стояла в коридоре, окутанная неестественным туманом. Ее кожа казалась серой, пергаментной, а пальцы, длинные и неестественно гибкие, ласкали дверную ручку.
— Открой, милая, — раздался ее голос прямо у меня в голове, хотя губы подруги не шевелились. — Чернуши голодны. Ты ведь знаешь, они не любят ждать.
Замочная скважина начала чернеть. Из нее потекла густая, дегтярная субстанция, которая пахла застоявшейся болотной водой и старым железом. Эта жижа медленно поползла по ковру, и там, где она проходила, ворс обугливался, а воздух становился ледяным.
Я бросилась на кухню, надеясь выпрыгнуть в окно, но подоконник был усыпан мертвыми мухами. Их были тысячи — черный ковер из хитиновых телец, которые начали шевелиться, повинуясь воле той, что стояла за дверью.
— Ты забрала его сердце, — прошипел голос, теперь уже отовсюду. — А они заберут твое.
Дверь в квартиру не открылась — она просто перестала существовать, рассыпавшись в прах. Ольга вошла в комнату. Ее глаза были абсолютно черными, без белков, без зрачков — два провала в бездну. Вокруг нее вились тени, маленькие уродливые существа с длинными конечностями, которые впивались в ее плечи, заставляя ее вздрагивать от боли и экстаза.
Она протянула ко мне руку, и я почувствовала, как мое сердце сжалось в тисках. Невидимые пальцы проникли сквозь ребра, обхватывая пульсирующую плоть. Холод был таким невыносимым, что я не могла даже закричать.
— Смотри, — прошептала она.
В центре комнаты из черной жижи начало формироваться нечто. Это был Миша. Но его лицо было искажено гримасой вечного мучения, а вместо глаз светилось то же самое адское пламя. Он тянул ко мне руки, но не для того, чтобы обнять, а чтобы затащить в ту пустоту, где теперь обитал сам.
— Теперь вы будете вместе, — Ольга улыбнулась, и я увидела, что ее зубы стали острыми, как у хищника. — В их желудках.
Последнее, что я помню перед тем, как сознание погасло — это то, как чернуши спрыгнули с ее плеч и коснулись моих ног своими ледяными лапками. Боль была острой, как удар током.
Труп нашли через три дня. Врачи констатировали «синдром разбитого сердца» — редкое состояние, при котором сердечная мышца внезапно ослабевает. На теле не было ни единой царапины, кроме странного родимого пятна на пояснице, которого раньше никогда не было. Три изогнутых линии, напоминающие перевернутые шестерки.
Ольга пришла на похороны. Она выглядела прекрасно: румяные щеки, блестящие волосы, счастливая улыбка. Она плакала громче всех, прикрывая лицо платком. Но никто не видел, что под платком она облизывала губы, чувствуя сладкий привкус моих последних слез.
Теперь она была сыта. Надолго.