Зимние ночи в нашей деревне не были похожи на рождественскую открытку. Это были провалы во времени, когда небо давило на крыши тяжелым свинцом, а лес вокруг замирал, будто прислушиваясь к каждому шороху в избах. Мы с подругами ждали Святок с замиранием сердца, но не ради забавы. Мы чувствовали: в эти дни грань между мирами истончается до прозрачности.
В ту зиму бабушка ушла на всенощную. Дом остался во власти теней. Старые бревна стонали под порывами ветра, а в углах сгущалась тьма, которую не мог разогнать даже свет свечи.
Мы начали с воска. Когда капли упали в ледяную воду, они не просто застыли — они зашипели, будто обожгли саму суть стихии. У Марины в чашке сформировался не просто эмбрион, а нечто с когтистыми лапами и провалом вместо рта. Мы нервно посмеялись, но смех оборвался, когда из печи донесся звук, похожий на сухой человеческий кашель.
На столе стояло блюдце с молоком для домового. К концу вечера оно покрылось тонкой пленкой льда, хотя в доме было жарко, а посередине отпечатался след — маленький, похожий на детский, но с неестественно длинными пальцами.
Я решилась на самое опасное. Поставив два зеркала друг против друга, я создала бесконечный коридор, уходящий в пустоту. Под подушку я спрятала старую костяную расческу — семейную реликвию, от которой всегда исходил странный холод.
«Суженый-ряженый, приходи ко мне ужинать...» — прошептала я, глядя в глубину стекла.
Воздух в комнате мгновенно стал липким и затхлым. В глубине зеркального коридора шевельнулась тень. Это был он — тот самый парень, сосед, на которого я никогда не смотрела. Но в зеркале он не был человеком. Его кожа казалась серой, как зола, а за его спиной я увидела силуэт своей бабушки. Она стояла в церкви, но смотрела не на алтарь, а прямо на меня через пространство и время, и губы ее шевелили не молитву, а заговор.
Я проснулась в холодном поту. На подушке, прямо рядом с расческой, лежал клок черной шерсти, хотя домашних животных у нас не было.
С того дня всё изменилось. Бабушка больше не предлагала мне присмотреться к нему — она смотрела на меня с торжествующей, пугающей улыбкой, будто я уже была заперта в клетке. Ее молитвы стали громче, и я начала слышать в них странные слова на языке, который не был похож на церковный.
Итог был предрешен. Свадьба прошла как в тумане. Я не помню, как говорила «да». Казалось, чья-то невидимая рука просто толкала меня в спину. Марина родила ребенка, который никогда не плачет. Он просто сидит в колыбели и смотрит в углы, где, как нам кажется, никого нет. Мой муж по ночам иногда заговаривает во сне. Он называет имена людей, которые давно лежат на деревенском кладбище, и благодарит мою бабушку за «подарок».
Я до сих пор не знаю, была ли это любовь или меня просто «прикормили» к нему через тени и восковые фигурки. Но каждый раз, когда я прохожу мимо зеркала, мне кажется, что та, настоящая я, всё еще стоит там, в зеркальном коридоре, и отчаянно пытается выбраться.