Я стоял в коридоре с пакетом из «Ленты» — два кило говядины, картошка, лук — и слышал, как тёща на кухне говорит дочери по громкой связи: «Главное, тяни время, пока он квартиру на кого-нибудь не переписал. А Костик пусть пока на съёмной посидит».
Костик. Так вот как его зовут.
Я поставил пакет на пол. Говядина глухо стукнула. Тёща обернулась — лицо стало такое, будто проглотила муху.
— Серёженька, ты рано.
Рано. На двадцать минут раньше обычного. Двадцать минут — и всё посыпалось.
Мне пятьдесят два. Зовут Сергей. Работаю инженером на «Электросиле» — сорок семь тысяч на руки, плюс квартальные премии. Не золотые горы, но стабильно. Квартира — трёшка на Ветеранов, шестьдесят восемь квадратов, панелька, зато своя. Досталась от деда, приватизировал в девяносто третьем. Потом вложился в ремонт — кухню поменял, ванную обложил плиткой сам, каждый шов своими руками, трубы медные поставил. Квартира сейчас стоит миллионов семь-восемь, смотря как риелтор повернёт.
С Ольгой женаты шестнадцать лет. Она бухгалтер в строительной фирме, тридцать пять тысяч на руки. Детей нет. Ходили по врачам, я на обследования тысяч сто пятьдесят вынул — не вышло. Ольга переживала, потом перестала. Я думал — смирилась. Оказалось, нашла другое занятие.
Тёща — Валентина Григорьевна, шестьдесят девять лет, бывшая учительница русского, живёт в однушке на Купчино. Квартирку ей я помогал менять — с хрущёвки на нормальную панельку. Доплату давал четыреста тысяч, не кредитных, из накоплений. Она тогда обняла меня и сказала: «Серёжа, ты мне как сын». Запомните.
Утром того дня Ольга уехала как обычно. Чмокнула в щёку, бросила на ходу — «вечером у Ларисы день рождения, буду поздно». Лариса — бывшая коллега, подруга. Я не проверял. За все годы — ни разу.
В обед звонит тёща. Голос сиропный, ласковый, как у продавщицы, которой надо впарить тебе крем за три тысячи.
— Серёженька, можно заеду вечерком? По-семейному поговорить.
Напрягся, но виду не подал. Сказал — заезжайте, только после шести.
— Хорошо-хорошо. Ты бы мяса взял, я приготовлю.
Тёща ко мне ехать готовить — это примерно как участковый зашёл «просто чаю попить». Что-то не так.
Стою на кассе в «Ленте», и тут пишет Вадик — сосед по площадке, мы с ним иногда в гараже пиво пьём. Мужик нормальный, электрик, руки из правильного места. Пишет: «Серёг, не лезу, но видел твою Ольгу вчера в "Шоколаднице" на Московском. С мужиком каким-то. Не кофе они пили. Он ей руку на коленке держал, она хохотала так, будто ей двадцать пять. Может, коллега. Но я бы знал».
Прочитал. Оплатил продукты. Вышел, сел в Камри, положил руки на руль. Посидел.
Вадик не из тех, кто будет придумывать. Если написал — видел. Значит, тёща едет не готовить.
Приехал домой в шесть. Тёща уже на месте — Ольга ей ключи дала, свой комплект. Валентина Григорьевна хозяйничает на кухне, чайник поставила, конфеты «Коркунов» на столе, коробка. Всё для Серёженьки.
Стал молча раскладывать продукты. Жду.
Тёща начала издалека — как на родительском собрании.
— Серёжа, ты ведь мужчина мудрый. Ты умеешь прощать.
— Что прощать, Валентина Григорьевна?
— Олечка мне всё рассказала. У неё был момент слабости. С одним человеком. Но это уже закончилось. Она сама пришла, плакала — мама, я дура, Серёжа меня бросит.
— Кто такой Костик?
Тёща моргнула. Быстро, часто.
— Какой Костик?
— Тот, с которым она вчера в «Шоколаднице» сидела. Который ей руку на коленке держал.
— Серёжа, я не знаю никаких подробностей. Оля сказала — было и прошло.
— Имя.
Тёща села на табуретку. Поправила очки. Вздохнула — это у неё приём такой, пауза для жалости. Я его годами наблюдал.
— Константин. Коллега Олечки из строительной фирмы. Три месяца они общались. Но она его бросила, Серёжа. Ради тебя.
Три месяца. Не «момент слабости». Девяносто дней. Примерно столько же, сколько я мотался на завод, пока Олечка «общалась».
— А Ольга сейчас где?
— Ждёт моего звонка. Боится домой идти. Серёжа, столько лет вместе — это не шутки.
Столько лет. Два ремонта. Тёщина операция на колено — сто двадцать тысяч. Её переезд — мои четыреста. Камри на двоих. Путёвки каждый год. Продукты, коммуналка, одежда. Если сложить всё за годы — миллионов на пять наберётся.
— Пусть приезжает, — сказал я.
Ольга приехала через сорок минут. От подруги Ларисы на Парнасе — час минимум. Значит, не у Ларисы сидела.
Встала в дверях комнаты. Глаза красные, в руке бумажный платок.
— Серёж, я виновата. Дай мне шанс.
— Три месяца, — сказал я, не отрываясь от телевизора. — Каждый день приходила, ложилась рядом, чмокала в щёку. Каждый день — отдельное решение врать.
— Я запуталась!
— В чём? В адресах? Сегодня на Ветеранов, завтра к Костику?
Заплакала. Тёща подскочила, обняла, гладит по голове.
— Серёженька, не надо. Ей и так плохо.
— Ей плохо. А мне, значит, хорошо? Я квартиру содержал, тёще переезд оплатил, а Ольга нашла «коллегу» в кофейне на Московском.
И тут Ольга подняла голову. Вытерла нос. И выдала — спокойно, почти деловито, глядя мне в лицо.
— Серёжа, ты пойми. Ты надёжный. С тобой не страшно. Но ты приходишь — ешь, ложишься, ютуб включаешь. И всё. Ты мне за все годы ни разу не сказал, что я красивая. Ни разу, Серёжа. А Костик сказал. В первый же вечер.
Ни разу не сказал, что красивая.
Два ремонта. Сто двадцать тысяч за колено. Четыреста за переезд. Камри. Путёвки. Шуба.
Ни разу.
— Ладно, — сказал я. — Подумаю. Мне нужно в гараж, инструмент забрать.
Тёща расцвела. Засуетилась — мясо поставлю, поужинаем, семья это главное. Я кивнул и вышел.
Но в гараж не поехал.
Сел в машину. Достал из бардачка ноутбук. Ольга два года назад привязала свой мессенджер — телефон был на зарядке, ей надо было срочно что-то посмотреть. Привязала и забыла отвязать. Я тогда даже не заглядывал.
Сейчас заглянул. Раздал интернет с телефона. Открыл чат с контактом «Мама». Сообщения от 14:30 — за два часа до того, как тёща приехала с конфетами.
Ольга: «Мам, он точно простит?»
Тёща: «Мужики все одинаковые. Попсихует и успокоится. Главное — не давай ему тебя выселить. Прописка есть?»
Ольга: «Есть, но квартира его, до брака».
Тёща: «Это ничего не значит. Ты шестнадцать лет жена. Ремонт совместный? Чеки есть?»
Ольга: «Не знаю, он всё сам делал».
Тёща: «Значит, не докажет, что свои вкладывал. Слушай внимательно. Оставайся в квартире. Ни при каких условиях не уходи добровольно. Если подаст на развод — встречный иск о разделе имущества. Ремонт, техника, мебель — суд может признать совместно нажитым и выделить долю. Нам нужно минимум три-четыре миллиона».
Три-четыре миллиона. Половина квартиры, которая от деда. В которую я каждый шов плитки вложил.
Листаю.
Ольга: «А если не разведётся?»
Тёща: «Тем лучше. Живёшь как живёшь. Костик подождёт. Главное — квартира».
Ольга: «Мам, мне его жалко всё-таки».
Тёща: «Жалко у пчёлки. Мужик здоровый, не помрёт. А тебе жить где-то надо. И Костику — у него съёмная однушка за тридцать пять в месяц, сколько можно?»
Вот оно. Вот зачем «Серёженька, ты мудрый мужчина». Вот зачем конфеты на стол. Они не прощения просили. Они квартиру делили.
Листаю дальше. Ольга спрашивала у тёщи про юриста. Тёща скинула контакт — некая Алла Борисовна, специализация бракоразводные дела и раздел имущества, пять тысяч за консультацию. Запись — на послезавтра. Пока мне конфеты «Коркунов» на стол ставили, они к юристу уже записались.
Открыл переписку с контактом «Лариса работа». Хитро придумано — муж случайно увидит, ну Лариса и Лариса, коллега. Последнее сообщение от Костика: «Малыш, мамка его уговорит. Поживёшь полгода для вида, потом разведётесь, заберёшь свою долю, и мы на эти деньги возьмём двушку в Мурино. Первоначальный есть — остальное ипотека. Я в Сбере узнавал, ставка 17,5% на двадцать лет, вытянем».
Двушка в Мурино. На мои деньги. С моей квартиры.
Скриншоты. Раз, два, три, четыре. Скинул на почту, на флешку, в облако. Три копии минимум.
Вернулся. Тёща жарила мою говядину на моей сковородке. Ольга за столом, уже в домашнем халате, в тапочках — обустроилась.
— Серёженька, вовремя! Садись! — тёща улыбается.
Я сел.
— Ольга. «Лариса работа».
Побледнела. Разом. Даже веснушки проступили, которых я раньше не замечал.
— Что?
— Контакт в твоём телефоне. Это не Лариса. Это Костик. Который тебе двушку в Мурино предлагает. На мои деньги.
Тёща перестала мешать мясо. Лопатка в руке, масло капает на пол.
— Серёжа, что ты несёшь?
— Валентина Григорьевна. «Тяни время, пока он квартиру не переписал. Костик пусть на съёмной посидит». Ваши слова. Два часа дня. Переписка с Ольгой. Я не глухой и не тупой.
Тёща открыла рот. Закрыла.
Ольга вскочила.
— Ты читал мой телефон?!
— Ты сама два года назад привязала мессенджер к моему ноутбуку. Забыла отвязать. А я забыл проверить. Столько лет доверия.
— Это незаконно! Ты не имеешь права!
— Незаконно — когда жена с тёщей планируют раздел квартиры мужа, записываются к юристу и считают, сколько выжать. Вот это, Оля, для суда предмет интересный.
Тёща обрела голос. Уже не сиропный — жёсткий, командирский. Маску сняли.
— Серёжа, не горячись. Оля имеет право на долю. Она столько лет была женой, вела хозяйство, поддерживала семью.
— Поддерживала семью. С Костиком на коленке в «Шоколаднице».
— Не передёргивай. У неё есть законные права. Я с юристом разговаривала.
— С Аллой Борисовной? Пять тысяч консультация, послезавтра? Знаю. Я же читал, Валентина Григорьевна. Всё читал.
Ольга заплакала — не жалобно, а зло, некрасиво, со всхлипом.
— Ты следил за мной!
— Нет. Я тебе верил. А потом один раз зашёл в чат. И нашёл там не раскаяние, не извинения. Пошаговую инструкцию, как у меня квартиру отжать. С юристом и ценником.
Я пошёл в спальню. Достал спортивную сумку — синяя, «Nordway», из «Спортмастера». Начал складывать Ольгины вещи. Платья, кофты, бельё. Шубу — норковую, сто двадцать тысяч, из «Снежной Королевы» на Невском, я покупал.
Ольга влетела.
— Что ты делаешь?!
— Собираю твои вещи.
— Ты не можешь меня выгнать! У меня прописка!
— Прописку решим через суд. А сейчас — берёшь сумку и едешь. К маме. К Костику. К Алле Борисовне. На выбор. Но здесь ты ночевать не будешь.
— Никуда не пойду!
Тёща встала в дверях. Лопатку так и не отпустила. Мясо на кухне горело, тянуло палёным.
— Вызовем полицию, Серёжа.
— Вызывайте. Расскажете участковому, как вы с дочерью планировали раздел чужого имущества. Протокол выйдет занятный.
Замолчала. Умная женщина, бывший педагог — понимает, полиция работает в обе стороны.
— Знаешь, Оль, что меня добивает? Не измена. С изменой я бы, может, разобрался. Сел бы, подумал. Но вот это, — я ткнул пальцем в экран ноутбука, — вот это не прощается. Вы с мамой пришли не прощения просить. Вы пришли квартиру делить. Пока я продукты раскладывал, вы мне роль расписали: дурак, который простит, подождёт полгода и отдаст три миллиона. Спасибо за конфеты, Валентина Григорьевна. За «ты мне как сын».
Тёща натянула пальто. Молча. Первый раз на моей памяти ушла без прощального монолога. Даже дверью не хлопнула — притворила тихо. Она не раскаялась. Она поняла, что план провалился. Это разные вещи.
Ольга не ушла с ней. Осталась. Села на кухне. Пахло горелым мясом, вытяжка гудела на третьей скорости. Я открыл окно — потянуло сырым воздухом с улицы.
— Серёж, мне некуда идти.
— К Костику.
— Он с соседом живёт. Однушка на двоих. Я туда не могу.
Я посмотрел на неё. Вспомнил, как она бегала по этим комнатам босиком, когда мы сюда въехали, — «Серёж, тут столько места, тут жить можно».
— Одну ночь. Утром собираешь всё. Уезжаешь. Ключи — на тумбочку. Завтра меняю замки.
— А прописка?
— Выпишу через суд. Квартира добрачная, приватизация на меня. Документов на ремонт у тебя нет. Чеков нет. Договоров нет. А у меня есть переписка, где ты с мамой посуммам и по юристам расписываешь, как меня обобрать. Это не доказательство в суде — это характеристика. И судья её прочитает.
Ольга подняла глаза. Сухие. Никаких слёз. Расчёт.
— Ты об этом пожалеешь. Я на тебя столько лет потратила.
— Потратила. Это ты верно подобрала слово.
Она ушла в комнату. Закрыла дверь. Я слышал — звонит кому-то, голос тихий, быстрый, злой. Костику. Или тёще. Или обоим по очереди. Мне было уже всё равно.
Сел на кухне. Выбросил горелое мясо в ведро. Помыл сковородку. Поставил чайник. Заварил чай. Достал блокнот, ручку.
«Юрист — найти завтра. Замки — с утра. Документы на квартиру — достать, проверить. Выписка — через суд. Камри — переоформить на себя. Совместную карту — заблокировать».
На столе стояла нераспечатанная коробка «Коркунов». Тёщин подарок. Тёщина взятка. Я открыл мусорное ведро и бросил её туда. Конфеты глухо стукнули о пакет с горелым мясом.
Утром Ольга собралась молча. Я стоял в коридоре, держал дверь открытой. Она вышла с двумя сумками. Шуба торчала, рукав волочился по полу. На пороге обернулась.
— Ты думаешь, ты прав.
— Не думаю. Знаю.
Лифт загудел вниз. Я закрыл дверь. На тумбочке — ключи на брелоке с пластмассовой ромашкой. Из Анапы привезла когда-то. Снял ромашку, сунул в карман. Ключи положил обратно.
Достал телефон, набрал Вадика.
— Привет. Замки менять умеешь? Заедь сегодня, пиво с меня.
— Заеду. Какой замок?
— Любой. Главное — другой.
Из кухонного окна видно двор. Ольга внизу грузит сумки в такси. Жёлтая машина тронулась и свернула за угол.
Я достал из ящика шуруповёрт Bosch. Пошёл в коридор. Снял полку — ту самую, которую Ольга просила повесить для своих сумок. Четыре самореза, три минуты.
На стене осталось светлое пятно. Обои вокруг выгорели, а тут — нет. Ровный прямоугольник. Дырки зашпаклюю вечером.