Ежегодно, уезжая на лето в глухую деревню, Надежда Аксеновна оставляла сына под присмотром сестры покойного мужа. Просьба всегда звучала одинаково, но в этот раз в голосе женщины дрожала холодная, надтреснутая нотка:
— Ты уж присмотри, Дуся... Присмотри за Алексеем. Квартира пустая, а времена сейчас такие — не ровен час, в дом беда просочится.
Евдокия Владимировна долг исполняла исправно: дважды в неделю навещала племянника, варила супы и проверяла комнатные цветы. Осенью Надежда вернулась. Привезла, как обычно, мешок картошки с налипшей черной землей и ведерко брусники, алой и блестящей, словно россыпь свежей крови.
— Дуся, скажи мне правду, — Надежда придвинулась ближе, её глаза в полумраке кухни казались двумя темными провалами. — Ты к Алексею заходила... часто? Ничего странного в комнатах не чуяла?
— Да господи, Надя! — отмахнулась золовка, разливая чай. — Парню двадцать семь лет, а ты всё как над младенцем кудахчешь. Цветы политы, сам сыт. Иногда ко мне забегал, звонил: «Тетя Дуся, не ходи ко мне часто, у тебя внук маленький, ему нужнее». Заботливый он у тебя, золото, а не сын.
Надежда замерла, сжимая край скатерти побелевшими пальцами.
— Звонил, говоришь? А голос... голос у него не менялся? Не был таким, будто он из колодца говорит?
— Наркоман он у тебя, что ли? — фыркнула Евдокия. — Трезв как стеклышко. Ни девок, ни пьянок. Сказал же — один всё лето провел, книгу какую-то читал.
Надежда Аксеновна тяжело вздохнула и уставилась в окно, за которым ветер раскачивал голые ветви клена, похожие на костлявые пальцы.
— Зимой он девку одну привел. Наталью. Скромная вроде, тихая, а глаза — желтые, как у кошки, и не моргает почти. Запирались они у него в комнате часами. Я под дверью стою — а там тишина такая, что в ушах звенит. Ни смеха, ни музыки. Только иногда Лешка затянет что-то под гитару, но слова не наши, не человеческие... Словно молитву задом наперед читает.
— Может, на иностранном поет? — неуверенно предположила Дуся.
— Нет, Дуся. От той музыки у меня молоко в холодильнике за ночь прокисало. Я боялась, что она из него жизнь выпьет. А потом она исчезла на всё лето. Я-то думала — бросила. Молилась, чтобы не возвращалась.
Через месяц Надя позвонила Евдокии снова. Голос её сорвался на шепот, прерываемый всхлипами:
— Пришла. Сама пришла. Лешка сказал, она «в отпуске» была, а теперь — к свадьбе готовиться велел. Дуся, он на себя не похож! Лицо бледное, восковое, а улыбается так, будто его за невидимые ниточки дергают.
— Так радоваться надо, — попыталась успокоить её золовка, придя в гости. — Гляди, как он вокруг неё вьется. Пальто подает, сумку несет...
— Не вьется он, Дуся, — отрезала Надежда. — Он как привязанный на коротком поводке. Видишь, как она на него смотрит? Она его глазами ест, а он млеет. Это не любовь, это морок.
В комнату вошел Алексей. Он выглядел истощенным, под глазами залегли глубокие тени. Следом за ним бесшумно, словно тень, плыла Наталья.
— Мама, — мягко сказал Алексей, но взгляд его оставался неподвижным. — Мы выбрали дату. В следующую субботу. Наталья хочет, чтобы всё было скромно. Только мы... и те, кто нас видит.
Наталья улыбнулась, и Евдокии Владимировне внезапно захотелось перекреститься.
Не выдержав, Надежда Аксеновна тайком отправилась на окраину города к старухе, о которой в округе говорили только шепотом. Старуха долго жгла сухую полынь, глядя на принесенную матерью фотографию сына.
— Приворот? — выдохнула Надежда, чувствуя, как в горле застрял комок.
— Хуже, — проскрипела ведьма, не поднимая глаз. — На парне твоем «мертвая петля» затянута. Приворот свежий, на крови и земле кладбищенской замешан. Но вот что страшно, милая: девка-то его и без магии любит до безумия. Их души теперь как два жгута сплетены — не распутать, только рубить по живому.
— Снимите! Любые деньги отдам!
— Снимать не возьмусь, — старуха резко затушила траву. — Сниму — оба в могилу сойдут в ту же ночь. Сердца у них теперь одно на двоихбьется. Молодых ждут испытания. Сумеют через кровь и морок пройти — брак их окрепнет. Не сумеют — дом ваш станет склепом. И запомни, мать: в брачную ночь в доме все зеркала закрой. Все до единого. Если хоть одно останется открытым — утром в нем отразится только один.
Надежда возвращалась домой по осенним сумеркам. Ветер выл в подворотнях, и ей казалось, что за её спиной звучит тихий, вкрадчивый смех Натальи.