В пятьдесят три года остаться без работы — это приговор.
Я двадцать пять лет проработала в одной конторе, бухгалтером. А потом фирма закрылась, и я осталась на улице. Сын учится в институте, маме пенсионной не хватает, ипотека висит. Куда идти? Везде молодых берут, с корочками.
Соседка посоветовала: иди в клининг. Там возраст не важен, главное — руки.
Я пошла.
Фирма дала форму, график, разнарядку по адресам. Квартиры, офисы, иногда дома. Платят мало, но на хлеб хватает. Я не жалуюсь.
В тот день в списке был адрес на Ленинском. Элитный дом, высокие потолки, консьержка в холле. Квартира трёхкомнатная, хозяева в отъезде, надо просто поддерживать чистоту раз в неделю.
Я пришла к десяти. Открыла своим ключом, переобулась в бахилы, прошла в прихожую.
Квартира огромная. Мебель дорогая, картины на стенах, техника — глаз радуется. Я начала с кухни. Протерла столешницы, помыла посуду в машину загрузила, полы натерла.
Потом пошла в гостиную.
Пылесос тарахтит, я двигаю диваны, достаю паутину из углов. И вдруг слышу — в прихожей кто-то есть.
Я выключила пылесос. Шаги, голоса. Молодые, женские. Смеются.
Я выглянула.
Две девушки. Одна высокая, блондинка, в короткой юбке. Другая... другая показалась мне знакомой.
Она стояла ко мне спиной, что-то рассказывала, размахивала руками. А потом повернулась.
И я узнала её.
Алина. Моя дочь.
Которая должна быть на парах в институте. Которая вчера вечером говорила мне: «Мам, у меня завтра три пары, потом в библиотеку, домой поздно».
Она стояла в чужой квартире, в дорогой одежде, с ярким макияжем, и смеялась.
Я замерла за дверью.
— Алин, — сказала блондинка. — Ты чё, правда в этом клининге подрабатывала? Фу, гадость какая.
— Ага, — Алина скривилась. — Месяц выдержала. Больше не могу. Эти тётки вечно ноют, спины у них болят, деньги считают. Ужас.
— А мать твоя где работает?
— Мать? — Алина засмеялась. — Да тоже где-то убирается. В какой-то конторе. Я ей говорю: брось, на фиг надо, а она — надо, говорит, сыну помогать.
— Бедная, — сказала блондинка. — Старость не радость.
— Да не, нормально. Она привыкла.
У меня потемнело в глазах.
Я стояла за дверью и слушала, как моя дочь, моя кровиночка, которую я ночами не спала, в музыкалку водила, из всех передряг вытаскивала, смеётся надо мной.
— Алин, — сказала блондинка. — Пошли в спальню, там шмотки новые, я тебе покажу.
Они ушли.
Я выключила пылесос, сняла перчатки, села на диван. Сидела долго, смотрела в одну точку. Потом встала, собрала вещи, закрыла квартиру и ушла.
В тот день я не пошла домой. Бродила по городу, сидела в парке на лавочке, смотрела на людей. Вечером позвонила сыну:
— Дима, я задержусь. У подруги ночую.
— Хорошо, мам.
Я переночевала у той самой соседки, которая посоветовала клининг. Сказала — прорвало трубу, дома ремонт. Она не спрашивала.
Утром поехала на работу. Взяла новый адрес. Решила, что буду делать вид, будто ничего не случилось.
Но вечером, когда пришла домой, Алина встретила меня в прихожей.
— Мам, ты где вчера была? Я волновалась.
— У подруги, — сказала я.
— А чего не позвонила?
— Телефон сел.
Она посмотрела на меня. Прищурилась.
— Мам, ты какая-то странная. Случилось что?
— Нет, дочь. Всё нормально.
Я прошла на кухню, поставила чайник. Алина за мной.
— Мам, слушай, деньги нужны. На курсы. Ты не дашь? Три тысячи.
Я повернулась.
— На какие курсы?
— Ну, по английскому. Дополнительно. Я же говорила.
— Говорила, — сказала я. — Дам.
Я достала из кошелька три тысячи, протянула ей. Она взяла, чмокнула в щеку.
— Спасибо, мамуль. Ты лучшая.
И ушла в свою комнату.
Я стояла у плиты, смотрела, как закипает чайник. Вода бурлила, пар поднимался. А у меня внутри всё замерзло.
Три тысячи. На шмотки. Которые она меряла в той квартире. И смеялась над моей спиной.
Ночью я не спала. Лежала и думала: что делать? Сказать? Не сказать? Устроить скандал? Выгнать?
Алина — моя дочь. Я её люблю. Но та Алина, что смеялась в чужой квартире, и эта, что целует меня в щёку за деньги, — они разные. Или одна?
Утром я пошла к психологу. Бесплатно, по ОМС, в поликлинику. Сидела в очереди, смотрела на старушек с давлением, на мамочек с детьми. Думала: вот дура, мне бы к ним, а я с душой разбираюсь.
Психолог, молодая женщина в очках, выслушала, покивала.
— Вы хотите ей сказать?
— Не знаю. Боюсь.
— Чего?
— Что она не та, кем я её считала.
— А она и не та, — сказала психолог. — Она взрослая. У неё своя жизнь. Вы не можете контролировать, что она говорит и думает. Но вы можете сказать ей, что чувствуете.
— А если она пошлёт меня?
— Пошлёт — значит, пошлёт. Но вы хотя бы попробуете.
Я шла домой и думала: попробую.
Вечером позвала Алину на кухню.
— Сядь, поговорить надо.
Она села, насторожилась.
— Что случилось?
Я налила чай. Села напротив.
— Я была в той квартире, Алина. На Ленинском. Где ты с подругой шмотки мерила.
Она побелела.
— Что?
— Я там полы мыла. В клининге. И слышала, как ты говорила про тёток, которые ноют, и про мать, которая убирается.
Алина смотрела на меня, открыв рот.
— Мам, я... я не то имела в виду...
— Что ты имела в виду?
— Ну... мы просто болтали. Я не хотела тебя обидеть.
— Ты не обидеть меня хотела, — сказала я. — Ты смеялась надо мной. Перед подругой. Чтобы казаться крутой.
Она молчала.
— Я не знала, что ты там работаешь, — выдавила наконец. — Ты не говорила.
— А должна была? — спросила я. — Стыдно тебе? Что мать полы моет?
— Нет, не стыдно... просто...
— Просто что?
— Просто неудобно как-то, — она отвернулась. — Подруги спрашивают, где родители работают. А я не знаю, что сказать. Врачом, говорю. Или инженером.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё обрывается.
— Тебе стыдно, что я убираю чужие квартиры?
— Мам, ну не стыдно, но... это же не престижно. Ты могла бы найти что-то получше.
— Где? — спросила я. — В пятьдесят три? Кому я нужна с моим образованием? Я рада, что хоть это есть. Чтобы тебя кормить, одевать, курсы оплачивать.
Она молчала. Потом встала.
— Я пойду.
— Иди.
Она ушла в свою комнату. Я слышала, как хлопнула дверь.
Сидела на кухне до утра.
Утром Алина вышла. Красная, опухшая.
— Мам, прости меня, — сказала. — Я дура.
Я посмотрела на неё.
— Не за что прощать. Ты права. Я никто. Уборщица.
— Нет, — она подошла, обняла. — Ты мама. Самая лучшая. Я не хотела тебя обидеть. Просто... просто я сама не знаю, кто я. И мне стыдно, что ты работаешь, а я сижу на твоей шее. И завидую подругам, у которых родители богатые. Глупо, да?
— Глупо, — сказала я. — Но по-человечески понятно.
Мы сидели на кухне, пили чай. Молчали. Потом она сказала:
— Я брошу эти курсы. Найду работу. Официанткой пойду. Или в клининг, как ты.
— Не надо в клининг, — сказала я. — Учись. Я справлюсь.
— Мам...
— Всё, — сказала я. — Закрыли тему.
Но она не закрыла.
Через неделю принесла деньги. Тысячу. Сказала — подрабатывает в кафе по выходным. Я взяла, положила в шкатулку. Пусть лежат. Для неё же.
А на работе, в клининге, взяла ещё один адрес. Надо же сына поднимать.
Знаете, иногда, чтобы понять друг друга, нужно услышать правду. Даже если она горькая. Даже если она в чужой квартире, за дверью, пока ты моешь полы.
Главное — не бояться потом об этом заговорить.
Мы с Алиной теперь чаще молчим. Но как-то теплее. Она приносит чай, когда я прихожу с работы. Спрашивает: «Мам, спина не болит?»
Болит. Но я не жалуюсь.
Я же мать.
