Лето в деревне обещало шестилетнему Коле и восьмилетнему Мите свободу, но окраина, где стоял дом бабушки, встретила их тяжелым, застойным молчанием. Лес здесь казался слишком темным, а птицы замолкали, стоило мальчикам выйти за калитку.
Однажды, пробравшись сквозь заросли исполинских лопухов на заброшенном пустыре, братья наткнулись на него. Колодец на пригорке выглядел как гнилой зуб, торчащий из земли. Его сруб почернел от времени, а тяжелые камни, придавливающие рассохшиеся доски крышки, казались не защитой от падения, а попыткой удержать что-то внутри.
Митя, поддавшись глупому азарту, отодвинул доску. Из темноты пахнуло илом и чем-то сладковато-приторным, похожим на старое мясо. Он бросил вниз камень. Секунда... две... пять... Вместо обычного всплеска снизу донесся глухой, чавкающий звук, будто камень упал в густой кисель. А следом — едва слышный, свистящий выдох.
Когда дети начали швырять туда камни наперебой, из ближайших домов выбежали соседи. Их лица были белыми от ужаса. Старик-сосед схватил Митю за плечо так сильно, что остались синяки:
«Уходите! Не смейте будить то, что жрет камни вместо хлеба!» — прохрипел он, не сводя глаз с темной щели в досках.
Дома бабушка, обычно суетливая и добрая, притихла. Она заперла дверь на все засовы и прошептала:
«Этот колодец вырыли на месте чумного захоронения. Вода там не течет — она дышит. Там живет Ихти — нежить, у которой нет костей, только бесконечные пальцы и вечный голод. Не подходите к пригорку, иначе она запомнит ваш запах».
Ночью Колю накрыл липкий кошмар. Он шел по полю, где вместо травы под ногами хрустел серый пепел. Туман был таким густым, что казался осязаемым. Из белесой мглы вырос колодец. Из его чрева донеслось бурление, и на край легли руки. Они были неестественно длинными, обтянутыми серой, полупрозрачной кожей, сквозь которую виднелись черные вены. Пальцы, имевшие слишком много суставов, впились в дерево, оставляя глубокие борозды.
Коля бежал, но руки удлинялись, извиваясь по земле, словно слепые бледные змеи. В какой-то момент он почувствовал ледяное, склизкое прикосновение к щиколотке...
Мальчик подскочил в постели. Сердце колотилось в горло. В комнате пахло болотом. За окном шел тяжелый, бесшумный дождь. Коля посмотрел на стекло и похолодел: на запотевшей поверхности, с внешней стороны, красовались два четких отпечатка огромных ладоней. Длинные, кривые пальцы оставили на стекле мутные потеки слизи. Нечто стояло там, во тьме, и смотрело, как он спит.
На следующее утро Митя, бледный и осунувшийся, признался: он бегал к колодцу на рассвете.
«Там внизу... оно смотрело на меня, Коль. У него нет лица, только сотни маленьких ртов по всей коже, и они шептали наши имена...»
Деревня погрузилась в паранойю. В ту ночь никто не спал. Люди заколачивали ставни, жгли свечи и расставляли у порогов миски с солью. Братья сидели на полу кухни, сжимая в руках старое распятие. В тишине они слышали, как что-то влажное и тяжелое медленно ползает по крыше дома, оставляя за собой след зловонной сырости. Скрип половиц на чердаке заставлял их замирать от ужаса.
Когда на рассвете приехали родители, они едва узнали своих детей. Мальчики сидели в углу, уставившись в одну точку. Как только машина тронулась, Коля оглянулся. На пригорке, среди лопухов, он увидел высокую, костлявую фигуру, которая медленно опускалась обратно в черную пасть колодца.
Годы стерли детали, но страх остался в крови. Коля до сих пор не может заходить в ванную, если там выключен свет, и всегда вздрагивает, когда чувствует на коже случайное прикосновение чего-то холодного и влажного. Он знает: Оно не забыло вкус тех камней. И оно все еще ждет.