Смерть деда принесла в дом не только скорбь, но и какой-то липкий, первобытный страх. Родители друга вели себя так, будто в гробу лежал не любимый родственник, а запертое древнее зло. Мать заходилась в крике, который срывался на свистящий хрип, а отец застыл, словно каменное изваяние, глядя в пустоту остекленевшими глазами.
В городе, за сотни километров от деревенского кладбища, они одержимо занавешивали все зеркала плотной черной тканью, фиксируя края булавками.
— Запомни, — прошептал отец другу, вцепившись ему в предплечье так, что остались синяки, — ни одного открытого отражения. Ему нужно за что-то зацепиться, чтобы не уйти. Не дай ему увидеть тебя.
Друг лишь фыркнул. Он почти не знал старика — сурового ветерана, который вечно ворчал в своем углу, — и не понимал, к чему этот средневековый маскарад. Дома он, разумеется, не тронул ни одной простыни. Зеркала продолжали блестеть в полумраке квартиры, словно холодные, выжидающие глаза.
Все началось на восьмой день. Днем зеркало в его спальне внезапно ослепло. Поверхность не просто помутнела — она стала угольно-черной, поглощая свет, словно в раму вставили кусок бездонной пустоты. Друг подошел ближе, завороженный аномалией. Он протянул руку и коснулся стекла: оно было не просто холодным, оно было ледяным, вибрирующим от едва уловимого низкого гула, от которого заныли зубы.
В тот же миг по ту сторону стекла что-то прижалось к поверхности. Это не было отражением. Это был отпечаток огромной, сморщенной ладони, который проступил сквозь «чернила» изнутри.
В ужасе он сорвал зеркало со стены, завернул в старое одеяло и буквально зашвырнул в массивный платяной шкаф, повернув ключ на два оборота.
Вечером он прибежал ко мне. От него разило дешевым коньяком, зрачки были расширены. Он лихорадочно листал страницы на телефоне, читая об «окнах для покойников» и «черной амальгаме».
— Ты понимаешь? — шептал он, вглядываясь в экран. — Там написано, что если покойник увидит живого в зеркале до девятого дня, он решит, что это его замена. Он просто поменяется с тобой местами!
Около десяти вечера он ушел, бросив на прощание: «Если я не отвечу на звонок утром — выбивай дверь. И не смотри в стекло».
Ночь превратилась в пытку. Друг заперся в комнате, включив весь свет, какой был. Шкаф в углу жил своей жизнью: дерево стонало, словно его распирало изнутри чем-то огромным и тяжелым.
Около полуночи свет моргнул и погас. В вязкой, густой темноте квартиры раздался звук. Топ... Шлёп... Топ... Тяжелые, шаркающие шаги босых ног по паркету. Кто-то медленно шел от прихожей к его двери, останавливаясь, чтобы провести чем-то острым по косякам.
Телефон завибрировал на тумбочке. «Номер не определен». Он сбросил. Звонок повторился мгновенно. Снова тишина. На третий раз он, обезумев от тишины, нажал на кнопку приема. В трубке не было дыхания — только далекий, едва слышный звук капающей воды, как в морге, и едва различимый шепот:
«...открой... я не всё... досказал...»
Связь оборвалась. Шаги за дверью возобновились, но теперь они удалялись... в сторону шкафа. Раздался резкий, металлический скрежет — звук поворачиваемого ключа. Изнутри.
Сон настиг его в кресле под утро. Он видел деда в старой, изъеденной молью военной форме. Лицо старика было серого, землистого цвета, а вместо глаз зияли глубокие провалы, плотно замотанные грязной марлей. Марля насквозь пропиталась чем-то темным.
Старик стоял в тумане и медленно, палец за пальцем, снимал повязку. Под ней не было плоти — только та самая черная, бесконечная пустота, которую друг видел в зеркале. Дед не махал рукой. Он указывал на него костлявым пальцем, и в этот момент друг почувствовал, как его собственные ноги начинают неметь и превращаться в холодный туман.
Друг вскочил в холодном поту. Полдень. Солнце заливало комнату, но в ней пахло сырой землей и формалином.
Он медленно перевел взгляд на шкаф. Замок был вывернут с корнем. Тяжелая дверца была расщеплена, словно по ней ударили обухом топора изнутри.
Дрожащими руками он развернул одеяло и достал зеркало. Поверхность снова была прозрачной. Но когда он взглянул в него, он закричал. В отражении, за его правым плечом, стояла высокая фигура в военной форме. Она не исчезла. Она просто стояла там, неподвижно, пока друг не разбил стекло о край кровати.
Зеркало он выбросил, закопав осколки глубоко в лесу. Но с тех пор он никогда не смотрит в отражающие поверхности. Он говорит, что если присмотреться к его зрачкам, то в самой глубине можно увидеть крошечную фигуру в форме, которая с каждым днем становится всё ближе.