Евлампий обладал удивительным даром – он никогда не понимал шуток сразу. Пока окружающие хлопали себя по бедрам и сползали под стол, Евлампий сохранял лицо сфинкса, напряженно анализируя логические связи между «заходит улитка в бар» и финальной репликой. Его мозг работал как старый модем: долго хрипел, мигал лампочками и выдавал результат через неопределенное время. Друзья называли это «эффектом эха», а сам Евлампий – «глубоким осмыслением юмора». Самый тяжелый случай произошел на похоронах двоюродной тети Клары. Обстановка была торжественно-мрачной, пахло ладаном и невысказанными претензиями по поводу наследства. Внезапно Евлампий, стоявший у самого гроба с поминальной свечой, побагровел. Его плечи затряслись, а из горла вырвался странный звук, похожий на чихание раненого тюленя. – Евланя, тебе плохо? – прошептала кузина, подавая платок. Но Евлампия уже несло. Он хохотал так, что свеча в его руке выписывала в воздухе безумные зигзаги. – Крокодил! – всхлипывал он, утирая слезы. – Кроко