Она пересчитала ампулы, спрятанные в тайнике в ее комнате. Их было достаточно. Даже с запасом. Оставалась только одна. Последняя проблема,которую нужно было решить. Проблема совести. Старик. Иван Ильич Каримов, парализованный патриарх, не был виноват в грехах своего сына. За те недели, что Надежда ухаживала за ним, она поняла одну страшную вещь. Старик все знал. Или, по крайней мере, догадывался.
Он лежал в своей роскошной тюрьме на втором этаже, слушая пьяные оргии сына по ночам, видя, как разворовывают его империю, и не мог ничего сделать. В его живых, ясных глазах стояла такая мука, такой стыд и бессилие, что Надежде иногда становилось его жаль. Он был чудовищем, построившим свою бизнес-империю на костях конкурентов в девяностые, но сейчас он был просто беспомощным стариком, расплачивающимся за то, какое чудовище он вырастил.
Надежда не могла убить его. Ее месть была направлена на конкретных людей, на убийц и их пособников. Оставить старика в доме во время зачистки было равносильно смертному приговору. Он бы или задохнулся, или сгорел, или просто умер бы от ужаса. Его нужно было убрать.
За два дня до дня рождения Руслана Надежда приступила к выполнению последней части своего плана. Она дождалась, когда Инга уедет в салон красоты, а Руслан — на очередную пьянку. В доме остались только она, старик и охрана внизу. Она зашла в комнату Ивана Ильича, плотно прикрыв за собой дверь.
— Иван Ильич, — сказала она тихо, садясь на край его кровати, — у вас в последнее время аритмия усилилась, и давление скачет. Вам вредно находиться в шуме. А послезавтра здесь будет ад.
Старик смотрел на нее, пытаясь что-то промычать. В глазах его плескался страх. Он боялся этого дня рождения.
— Я договорилась в частной клинике, — продолжала Надежда, глядя ему прямо в глаза. — Вас положат на обследование. На пару дней. Там тихо, спокойно. Хороший уход. Я заплатила.
Она достала из кармана свой старый, еще не проданный золотой крестик. Единственное, что осталось от прошлой жизни.
— Вот, это аванс. Остальное заплатите, когда сможете.
Старик смотрел на нее, и по его морщинистой щеке покатилась слеза. Он все понял. Эта серая, незаметная сиделка, которую все считали мебелью, спасала его. Зачем? Он не знал. Надежда достала из кармана телефон. Тот самый, кнопочный, который она оставляла охране. Сим-карту она давно поменяла на новую, левую. Она набрала номер платной скорой помощи небольшой частной фирмы, которая занималась перевозкой лежачих больных, не задавая лишних вопросов.
— Здравствуйте. Заказ на перевозку. Пациент после инсульта из частного дома в стационар. Да, все оплачено. Поселок Сосны, дом один. Ждем вас завтра в 10 утра.
На следующий день утром к воротам особняка подъехал белый микроавтобус с красным крестом. Руслан, который только что спустился завтракать с похмелья, увидел в окно врачей и поморщился.
— Это еще что за цирк? — рявкнул он на Надежду, которая спускалась по лестнице.
— Ивана Ильича в больницу надо, на профилактику, — спокойно ответила она, не поднимая глаз. — Давление высокое, доктор велел.
— Давно пора сдать его в утиль, — пробурчал Руслан, возвращаясь к своему кофе. — Валите, чтобы к вечеру духу его здесь не было. Мешает отдыхать.
Надежда кивнула. Санитары аккуратно переложили старика на носилки. Когда они проносили его мимо Надежды, он протянул свою единственную действующую левую руку и слабо сжал ее ладонь. В его глазах была безмолвная благодарность. Машина уехала. Дом опустел. Поле боя было зачищено от невиновных. Теперь здесь остались только те, кто был приговорен.
День настал. 20 февраля. За окном с утра валил густой тяжелый снег, который к обеду превратился в метель. Казалось, сама природа решила изолировать особняк от остального мира, накрыв его белым саваном. В доме с самого утра царила суета. Прислуга носилась по этажам, натирая до блеска последние серебряные ложки. Из кухни доносились ароматы печеного мяса и дорогих специй. Надежда, продолжая играть роль незаметной сиделки, попросилась помочь на кухне, сославшись на то, что ее пациент в больнице. А сидеть без дела она не привыкла.
Шеф-повар, замученный капризами хозяйки, с радостью согласился на лишнюю пару рук. Это был ключевой момент ее плана. Кухня превратилась в ее операционную. Надежда мыла посуду, чистила овощи, а сама внимательно следила за каждым движением поваров. Она видела, как готовят главное блюдо — огромный ростбиф, который будет подаваться с густым грибным соусом. Она видела, как официанты из кейтеринговой службы расставляют на специальном барном столике бутылки с алкоголем.
И среди них... Три массивные пузатые бутылки того самого 18-летнего виски, который ждал своего часа. Ей нужно было всего пять минут. Пять минут, чтобы никто не смотрел в ее сторону. Этот шанс представился, когда хозяйка Инга устроила очередной скандал, обнаружив, что ледяные скульптуры для украшения стола привезли не в форме лебедей, а в форме дельфинов.
Весь персонал, включая шеф-повара, побежал в гостиную улаживать конфликт. Кухня опустела. Надежда действовала с холодной, отработанной точностью. Она подошла к столу, где стоял большой сотейник с готовым еще теплым грибным соусом. Из кармана халата она достала шприц без иглы, наполненный темной жидкостью, смесью измельченных таблеток аминазина, растворенных в небольшом количестве воды.
Она вылила содержимое шприца в сотейник и быстро тщательно размешала соус, чтобы яд равномерно распределился. Аминазин обладал горьковатым привкусом, но в густом пряном грибном соусе он был бы совершенно незаметен. Это была первая ступень — подавить волю, вызвать сонливость, замедлить реакцию. Вторая — смертельная доза предназначалась для виски.
Надежда подошла к барному столику. Она знала, что Руслан и его близкий круг будут пить именно этот напиток. Достала из другого кармана еще один шприц, на этот раз с иглой. В нем был листенон, прозрачный, как слеза, и смертельный, как укус кобры. Аккуратно проколола иглой пробку одной из бутылок, чуть ниже горлышка, там, где это будет незаметно. Ввела все содержимое шприца внутрь. Затем вынула иглу. Крошечное отверстие в пробке было почти невидимым.
Чтобы подстраховаться, сделала то же самое со второй бутылкой. Третью она не тронула, оставив ее для отвода глаз. Все. Яд был заложен. Мышеловка была заряжена. Оставалось только дождаться, когда крысы сбегутся на запах сыра. Она вернулась к мойке и продолжила мыть посуду, когда на кухню вбежал взмыленный повар, матеря хозяйку и ледяных дельфинов. Он ничего не заметил.
К восьми вечера дом наполнился гостями. Музыка гремела так, что вибрировали стены. По мраморной лестнице поднимались и спускались нарядные, громко смеющиеся люди. Молодые парни в дорогих костюмах, девушки в платьях, едва прикрывающих то, что должно быть скрыто. Все они были красивыми, загорелыми, пахли деньгами и успехом. Они пили шампанское, ели устриц и делали селфи на фоне ледяных дельфинов.
Надежда, одетая в униформу прислуги, простое черное платье и белый фартук, двигалась среди них бесшумной тенью, убирая пустые бокалы и грязные тарелки. Никто не обращал на нее внимания. Она была частью интерьера, как мебель или цветок в горшке. Ее цели прибыли последними, когда вечеринка была в самом разгаре. Руслан Каримов, именинник, спустился со второго этажа под аплодисменты.
Он был в белоснежной рубашке, расстегнутой на три пуговицы, и идеально сидящих брюках. Улыбался, принимая поздравления, но в его глазах плескалась скука и пресыщение. Вслед за ним появились Макс и Леха, одетые в одинаковые черные костюмы, как телохранители из плохого боевика. И, наконец, приехал следователь Зуев. Он был в штатском, в дорогом джемпере и джинсах, но от него все равно несло властью и безнаказанностью. Он привез в подарок Руслану позолоченный пистолет.
Эта четверка не смешивалась с остальной толпой. Они заняли отдельный стол в вип-зоне у камина. Для них официанты принесли то самое, особенное меню. И тот самый, особенный виски. Надежда стояла в тени у барной стойки и наблюдала. Сердце ее не билось, оно отстукивало такты, как метроном. Холодно. Ровно. Без сбоев. Она видела, как официант откупорил первую из отравленных бутылок. Как янтарная жидкость полилась в хрустальные стаканы со льдом. Как Руслан поднял свой бокал.
— Ну, за меня! — провозгласил он. — Чтобы я жил вечно, а враги сдохли.
Они засмеялись и выпили. Затем им принесли ростбиф, щедро политый темным грибным соусом. Они набросились на еду с волчьим аппетитом. Надежда ждала. Она знала, что действие препаратов начнется не сразу. Аминазин, смешанный с алкоголем, подействует минут через 30–40. Сначала придет расслабленность, приятная тяжесть в теле. Потом сонливость, спутанность мыслей. А потом, когда они будут уже достаточно теплыми, ударит листенон.
Она продолжала убирать посуду, медленно двигаясь по залу, приближаясь к выходу. Ей нужно было дождаться нужного момента и исчезнуть до того, как начнется паника. Время тянулось, как резина. Десять минут. Пятнадцать. Двадцать.
Первым поплыл Зуев. Надежда заметила это по его глазам. Следователь, который до этого громче всех смеялся и рассказывал пошлый анекдот, вдруг замолчал на полуслове. Его взгляд стал расфокусированным, стеклянным. Он уронил вилку, и она со звоном ударилась о мраморный пол. Он попытался нагнуться, чтобы поднять ее, но тело не послушалось. Движение получилось неуклюжим, замедленным, как в подводной съемке. Он замер, сидя на стуле, и тупо уставился на свои руки, словно не понимая, почему они его не слушаются.
— Серега, ты че, ужрался уже? — хохотнул Руслан, наливая себе еще виски. — Слабак.
Но его собственная речь уже стала смазанной. Язык заплетался. Он промахнулся мимо стакана, и дорогая жидкость полилась на белую скатерть, оставляя темное пятно. Макс и Леха, сидевшие по бокам, тоже начали клевать носами. Их бычьи шеи поникли, головы стали тяжелыми, как чугунные гири. Аминазин, усиленный алкоголем, делал свое дело.
Он выключал центральную нервную систему, превращая сильных агрессивных самцов в сонных апатичных кукол. Надежда поняла: пора. Она подошла к музыкальному центру, который стоял в углу, и незаметно выдернула шнур из розетки. Оглушительный бит, который долбил по ушам весь вечер, оборвался. В наступившей тишине пьяные голоса гостей прозвучали неуместно громко. Кто-то крикнул:
— Э, кто музыку вырубил?
Но никто не обратил на это особого внимания. А потом ударил листенон. Это было похоже на то, как если бы невидимый режиссер нажал кнопку «пауза». Руслан хотел что-то сказать, но изо рта у него вырвался только нечленораздельный хрип. Мышцы гортани отказали. Он попытался встать, опереться на стол, но руки его не держали. Они стали ватными.
Он рухнул обратно в кресло, и только глаза, широко раскрытые, полные нарастающего животного ужаса, метались по сторонам. Макс застыл с сигаретой в руке. Хотел поднести ее к рту, но рука замерла на полпути. Он смотрел на нее, не понимая, почему не может завершить простое движение. Леха сполз со стула на пол. Не упал, а именно сполз, как мешок с картошкой. Он лежал на боку, глядя на свои ноги, которые не мог пошевелить.
Зуев сидел неподвижно, изо рта у него текла тонкая струйка слюны. Он все видел, все понимал. Он был заперт в собственном теле, как в гробу. Паралич распространялся стремительно, как яд змеи. От конечностей к центру. Мышцы отключались одна за другой. Ноги, руки... Шея. Но мозг продолжал работать. Сознание оставалось кристально ясным. Они были в полном сознании, чувствуя, как их тела превращаются в камень.
Гости, сидевшие за другими столами, сначала ничего не заметили. Они были слишком пьяны и заняты собой. Но тишина, повисшая над столом именинника, становилась странной, неестественной. Кто-то из девушек хихикнул.
— Смотрите, мальчики уснули.
Но это было не похоже на сон. В позах застывших людей было что-то жуткое, неправильное.
И в этот момент из тени вышла она. Надежда сбросила из себя белый фартук прислуги, бросив его на пол. Она медленно, с достоинством, которого никто в ней раньше не видел, пошла к столу почетных гостей. Все взгляды в зале обратились на нее. Кто эта странная тетка с седыми волосами? Что она себе позволяет?
Надежда подошла к столу. Она посмотрела в глаза каждому из четверых. В глазах Руслана плескался немой вопрос и нарастающий ужас. Он узнал ее. Он вспомнил. Та сумасшедшая баба, которая приходила в полицию. Мать. Надежда медленно, демонстративно сняла с лица уродливые очки в роговой оправе, которые так меняли ее внешность. Она отбросила их на стол. Потом запустила пальцы в свои короткие, обесцвеченные волосы и резким движением сняла их. Это был парик.
Под ним оказались ее собственные темно-русые волосы с густой сединой, собранные в тугой пучок на затылке. Превращение было мгновенным и шокирующим. Серая забитая сиделка исчезла. Перед ними стояла Надежда Петровна Смирнова. Женщина с лицом богини Мщения, с жестко сжатыми губами, с горящими сухим, холодным огнем глазами.
— Узнали? — спросила она тихо, но ее голос в наступившей тишине прозвучал, как удар колокола.
Гости за соседними столами замерли, разинув рты. Они не понимали, что происходит, но чувствовали, что сейчас начнется что-то страшное. Руслан замычал, пытаясь что-то сказать. Его глаза, полные ужаса, были прикованы к ее лицу. Он понял. Он все понял.
— Что... что происходит? — пролепетала какая-то девушка, вставая из-за стола. — Охрана!
Но охрана не пришла. Макс и Леха, два верных пса, были парализованы, как и их хозяин. Надежда обошла стол, встала за спиной Руслана и положила руки ему на плечи. Ее прикосновение было легким, почти невесомым, но именинник дернулся так, словно его ударило током. Это было единственное движение, на которое он был еще способен.
— Не дергайся, — голос Надежды был спокойным, почти ласковым, как у врача, успокаивающего пациента перед болезненной процедурой. — Это бесполезно. Препарат, который я вам дала, называется суксаметония хлорид. В народе листенон. Очень интересная вещь. Он блокирует нервно-мышечную передачу, проще говоря, отключает ваши мышцы от мозга. Вы все слышите, все видите, все понимаете, но пошевелиться не можете, даже моргнуть.
Она говорила ровным лекторским тоном, обводя взглядом застывшие от ужаса лица гостей за другими столами, которые начали медленно пятиться к выходу.
— Самое интересное начнется минут через пять. Паралич доберется до дыхательной мускулатуры, до диафрагмы. Вы захотите вдохнуть, но не сможете. Будет казаться, что на грудь положили бетонную плиту. Мозг, отчаянно нуждающийся в кислороде, будет в панике, но тело не подчинится. Это называется асфиксия — медленное удушье в полном сознании. Не больно. Просто очень, очень страшно.
Она сделала паузу, давая словам впитаться в застывший от ужаса воздух комнаты. Гости, которые еще пять минут назад пили и смеялись, теперь бледные, как призраки, жались к стенам, боясь пошевелиться. Никто не решался вызвать полицию. Они были частью этого мира. Они знали, что сейчас происходит нечто такое, во что лучше не вмешиваться. Надежда достала из кармана своего черного платья маленький тусклый предмет и положила его на стол прямо перед глазами Руслана.
— Узнаешь? — спросила она.
Это была серебряная сережка в форме звездочки, та самая, которую она нашла в бане. Глаза Руслана расширились еще больше, если это было возможно. Узнал.
— Она выпала у моей дочери, когда вы рвали на ней одежду. Она цеплялась за жизнь, а вы смеялись.
Затем Надежда достала свой второй спрятанный смартфон. Она нажала на экран. Из динамика полился тихий, сдавленный плач и женский голос, перемежающийся всхлипами. Это была запись исповеди Кати.
— Он ударил ее головой об угол бассейна. Она перестала дышать. Они завернули ее в ковер.
Надежда поднесла телефон к уху Руслана.
— Повезли на стройку нового ТЦ. В фундамент. Там бетон заливают.
Она выключила запись.
— Так вы решили проблему, да? — спросила она, заглядывая в его глаза, в которых теперь плескался не просто страх, а безумие. — Просто залили бетоном. Нет тела – нет дела. Так мне сказал ваш друг. — Она кивнула на застывшего Зуева. — Следователь. Человек закона.
Надежда обошла стол и встала напротив Руслана. Теперь их разделяло только расстояние вытянутой руки. Она смотрела прямо в его глаза, в которых отражались огни хрустальной люстры и его собственный первобытный ужас. Он узнал ее. В этой женщине с лицом ангела смерти он наконец-то узнал ту серую заплаканную мышь, которая приходила в отделение полиции, умоляя найти ее дочь. Ту самую, которую он мысленно послал на три буквы, закрывая дело. И этот контраст между той забитой горем женщиной и этой, холодной и всемогущей, был страшнее самого яда.
Он понял, что это не случайное отравление. Это казнь. Персональная. Для него. Он замычал. Из горла вырвался какой-то булькающий нечеловеческий звук. Это был крик, который не смог пробиться через парализованные голосовые связки. Он пытался сказать что-то, может быть, попросить прощения, а может позвать на помощь, но мог только пускать пузыри изо рта.
— Поздно, — сказала Надежда, словно прочитав его мысли. — Прощение надо было просить тогда, в бане, или когда ты кидал ее тело в бетон. А теперь поздно.
Она посмотрела на Зуева, который сидел с выражением тупого недоумения на лице.
— А вы, гражданин следователь? — продолжила она ровным голосом. — Вы ведь должны были ее искать. Это ваша работа. Защищать. А вы защищали его. Вы пили с ним водку. Вы брали у него деньги. Вы знали, что он убийца, и покрывали его. Значит, и вина ваша равна.
Она перевела взгляд на Макса и Леху.
— А вы... Вы просто псы. Верные, тупые псы, готовые загрызть любого по команде хозяина. Вы держали ее. Вы смеялись. Вы наслаждались ее ужасом. Значит, и ваша судьба — сдохнуть, как псам, вместе с хозяином.
Гости, которые до этого жались к стенам, начали по одному, тихо как мыши, проскальзывать к выходу. Никто не хотел быть свидетелем. Никто не хотел вмешиваться. Это была чужая война, чужой приговор. Через минуту в огромном зале остались только Надежда и четыре застывших изваяния за столом, медленно умирающих от удушья.
Музыка не играла. Слышно было только, как воет за окном метель и как хрипло, с трудом, дышат обреченные. Их грудные клетки уже почти не двигались. Когда последний гость выскользнул за дверь, Надежда подошла к огромным панорамным окнам, выходящим в заснеженный сад. Она знала, что кто-то из них уже звонит в полицию или личной охране Каримова-старшего.
У нее было не больше 10–15 минут до того, как сюда нагрянет спецназ. Но ей было все равно. Ее работа была почти закончена. Она взялась за тяжелые бронзовые ручки и распахнула окна настежь. Все три. Ледяной колючий ветер ворвался в натопленную, пропитанную дорогими духами и смертью гостиную. Он с воем пронесся по комнате, срывая со стола салфетки, заставляя трепетать пламя свечей. Температура в зале начала стремительно падать. На улице было минус 30.
Надежда не стала ничего поджигать. Это было бы слишком просто, слишком театрально. Огонь — это быстрая смерть от угарного газа, это очищение. Они должны были умереть так, как умирала ее дочь. В холоде, в ужасе и в полном сознании.
Она подошла к столу. Руслан, Макс, Леха и Зуев все еще были живы. Их глаза, единственное, что они могли контролировать, метались по комнате, полные животной мольбы. Они смотрели на нее, умоляя закрыть окно, умоляя дать им шанс вдохнуть. Их лица начали синеть. Гипоксия делала свою работу. Надежда взяла со стола бутылку виски, ту самую, третью, неотравленную. Она налила себе в чистый стакан.
— За Олю, — сказала она тихо, глядя в синеющие лица своих врагов. — Моей дочери сегодня исполнилось бы девятнадцать лет. Три месяца и шесть дней.
Она сделала маленький глоток, виски обжег горло. Она поставила стакан на стол, надела свой серый, бесформенный плащ, который ждал ее на стуле у входа, надела уродливые очки, снова превратилась в невидимку. Она в последний раз посмотрела на них. Они все еще дышали. Редко, судорожно, с хрипом, но дышали. Морозный воздух, врывающийся в комнату, делал их агонию еще более мучительной.
Она не стала ждать, пока они умрут. Ей не нужно было это видеть. Главное, что они знали, за что умирают. Надежда вышла через парадную дверь, плотно прикрыв ее за собой. Она не бежала. Она шла по идеально вычищенной дорожке к воротам, пока за спиной в роскошном особняке в полной тишине и при ярком свете хрустальных люстр медленно умирали хозяева города. Метель усилилась. Снег валил стеной, заметая ее следы.
Она дошла до трассы. Вдалеке уже слышались звуки сирен. Они ехали сюда. Спасать! Но спасать было уже некого. Надежда достала из кармана свой настоящий телефон — тот, что был с диктофоном. Она набрала номер. Не местной полиции. А дежурного прокурора области.
— Я хочу сообщить о массовом убийстве в поселке Сосны. Дом один, — сказала она ровным, спокойным голосом. — И о найденных уликах по делу пропавшей три месяца назад Ольги Смирновой. Улики на столе. Рядом с телами. Диктофонная запись признания свидетеля и вещественное доказательство. Двери открыты.
Она не дождалась ответа. Вытащила из телефона сим-карту и аккумулятор, разломила их и выбросила в сугроб. Впереди были огни ночной трассы. Снег падал и падал, укрывая этот проклятый город белым саваном. Надежда знала, что ее найдут. Может быть, завтра, может, через неделю, но это было уже неважно. Она подняла воротник своего серого плаща и пошла в метель, растворяясь в белой мгле...