Товарищи Лермонтова по юнкерской школе прозвали его бабушку Марфой Посадницей. Высокая, прямая, с тростью в руке, она говорила неторопливо и внятно, и даже молодёжь с ней не скучала.
Историк Лонгинов вспоминал, что не знал «почти никого, кто бы пользовался таким общим уважением и любовью».
Обаятельная старуха, не правда ли? Вот только за этим обаянием скрывалась женщина, которая похоронила мужа, дочь, у которой была чахотка и хладнокровно отобрала внука у родного отца, заплатив ему отступные.
Но чтобы понять, откуда взялась эта железная хватка, придётся вернуться на тридцать лет назад.
Гамлет и могильщик
Первого января 1810 года в усадьбе Тарханы Пензенской губернии было шумно и весело. Съезжались гости на домашнее театральное представление. Хозяин имения, гвардии поручик в отставке Михаил Васильевич Арсеньев, затеял «Гамлета», причём роли играли вместе с крепостными. Сам Арсеньев выбрал себе роль могильщика из пятого действия.
Между тем хозяин то и дело выходил на крыльцо, высматривая кого-то среди подъезжающих экипажей. Ждал он не тётушку и не кузину. Ждал соседку-помещицу, княгиню Мансырёву, с которой крутил роман уже не первый год. Жена про связь знала и терпела, а вот Мансырёва в тот вечер не приехала...
Спектакль отыграли, и Арсеньев удалился в гардеробную. Когда гости забеспокоились и отворили дверь, хозяин Тархан лежал мёртвый. В руке зажата записка от Мансырёвой. Ему был сорок один год.
Елизавете Алексеевне Арсеньевой (в девичестве Столыпиной, из рода Столыпиных, откуда полвека спустя родится будущий председатель Совета министров Пётр Аркадьевич) не было тогда и сорока. Цветущая женщина, хозяйка огромного имения с несколькими сотнями крепостных душ. Она облачилась в чёрное и с того дня превратилась в «бабушку». Родня так и звала: бабушка, и всё тут.
Много позже она обронила в письме горькое признание.
«Я была не молода и некрасива, когда вышла замуж, а муж меня любил и баловал».
Нежеланный зять
После гибели мужа Елизавета Алексеевна осталась один на один с дочерью Марией. Девушка и в лучшие-то дни выглядела так, будто сквозняк мог её переломить; близкие звали её «хрупким, нервным созданием».
И вот однажды эта тростиночка приехала из гостей, из села Васильевского, и заявила:
— Маменька, я выхожу замуж.
Елизавета Алексеевна переменилась в лице. Жених, капитан Юрий Петрович Лермонтов, при ближайшем рассмотрении оказался офицером без карьеры, помещиком без земли (ну, почти) и красавцем без гроша.
«Сильно нравился женщинам», как вежливо отмечали современники, а нравиться женщинам в Чембарском уезде, капитала не составляет. Что он мог предложить? Тульский хуторок Кропотово, где крыши латали каждую осень, да родословную от шотландского барда XIII века (что для пензенского дворянства было приблизительно так же полезно, как вилы на балу).
Свадьбу всё-таки сыграли. Молодые поселились при бабушке, в Тарханах.
Первый биограф Лермонтова Павел Висковатов отмечал, что Елизавета Алексеевна «всеми силами старалась поссорить молодых». Через третьих лиц распространяла слухи о неверности зятя, о его грубости к жене. Много ли тут было правды, а много ли бабушкиной злости, мы теперь не узнаем.
В октябре 1814 года, в Москве, у Красных ворот, Мария родила сына. Имя ему выбирала, само собой, бабушка. Отец заикнулся про Петра, но куда ему было тягаться со столыпинским нравом.
Записали Михаилом, в память о покойном муже. Крёстной матерью тоже стала она, Елизавета Алексеевна.
Мальчику шёл третий год, когда чахотка забрала его мать. Случилось это в феврале 1817-го. Мария Михайловна угасла, не дожив до двадцати двух.
Тарханские мужики потом долго вспоминали, как барыня играла на фортепьянах, а Мишенька сидел у неё на коленях и слушал. Он эту музыку запомнил на всю жизнь, хотя от самой матери в памяти осталось только ощущение тепла и песня, от которой хотелось плакать.
Добавлю от себя, что вот тут-то Елизавета Алексеевна и совершила поступок, который определил судьбу русской литературы. Хотя сама об этом и не подозревала.
Маленький барин при большой бабушке
Юрий Петрович продержался в Тарханах ровно до похорон. Елизавета Алексеевна винила зятя в гибели дочери (подробностей не сохранилось, но бабушкин характер говорит за себя). Капитан уехал в Кропотово, увозя с собой горсть вещей, двадцатипятитысячный вексель и пустоту, от которой, по-хорошему, впору было сойти с ума.
Трёхлетний Мишель остался в Тарханах.
С этого дня бабушка перестала экономить. Раевский, друживший с поэтом уже во взрослые годы, подмечал, что весь тарханский уклад крутился вокруг одного человечка.
«Всё ходило кругом да около Миши», - писал он.
Внуку завели целый штат при живом-то отце: доктор Левис следил за здоровьем, француз Капэ учил языкам, гувернантка Ремер приглядывала за нравами. Родня ахала, что бабушка тратит «по четыре тысячи в год на обучение разным языкам» (для сравнения, капитанское жалованье Юрия Петровича при всём старании не дотянуло бы и до пятисот). К десяти годам мальчик болтал по-французски, по-немецки, лепил из воска, рисовал акварелью и разучивал гаммы на скрипке с такой серьёзностью, будто готовился не в пансион, а в консерваторию.
Мишель хворал часто, ревматизм мучил его с раннего детства, и бабушка не мешкая впрягала лошадей и везла внука на кавказские воды.
Дорога из Пензенской губернии до Пятигорска была долгая, пыльная, тряская, но Елизавета Алексеевна проделала её трижды.
По воспоминаниям Акима Шан-Гирея (троюродного брата поэта, жившего при Тарханах), в доме всегда толпилась ребятня: бабушка нарочно приглашала окрестных детей, чтобы Мишель не скучал.
Зимой заливали горку, после ужина устраивали возню, а на святочной неделе ворота не закрывались, впуская ряженых; прислуга, по словам Шан-Гирея, сбивалась с ног, кормя всю эту ораву.
Со стороны всё смотрелось благостно. Но другой родственник, Илья Арсеньев, углядел изнанку этого райского детства. По его словам, внучек «с малых лет уже превращался в домашнего тирана», не желал никого слушаться и «трунил над всеми, даже над своей бабушкой». Бабушка терпела. Она вообще много чего терпела от тех, кого любила.
А что же отец? Юрий Петрович сидел в своём Кропотове, считал копейки и ждал писем от сына, которые приходили редко. Свидания давались с боем. Бабушка то ссылалась на болезнь внука, то на дурные дороги, то на занятия с учителями, то ещё на что-нибудь, лишь бы зять не совался.
Одна из немногих встреч всё-таки состоялась в Москве, в декабре 1828-го. Четырнадцатилетний Мишель потом сиял и строчил тётке, что папенька приехал и «вот уже 2 картины извлечены из моего портфеля... слава Богу! что такими любезными мне руками!» Мальчишка, который видит отца раз в год, хвастает тем, что папа похвалил его рисунки. Тут и комментировать нечего.
Учитель Зиновьев, готовивший Мишеля к Благородному пансиону и первым заметивший его литературный дар, говорил потом, что мальчик «не понимал противоборства между бабушкой и отцом».
Вернее сказать, понимал, но не мог выбрать, ибо выбор означал предательство одного из двух любимых людей.
Но до того, как мы узнаем, чем именно бабушка привязала к себе внука, стоит рассказать, как она его любила и как за него дралась.
«Он один свет очей моих»
Читатель вправе спросить, любила ли Елизавета Алексеевна внука или просто присвоила его, как присваивают имение. Любила, страшной, удушающей, собственнической любовью, от которой задыхались оба.
Арсеньева и сама понимала, что перегибает. В январе 1836 года она жаловалась в письме к родственнице Крюковой.
«Нет ничего хуже, как пристрастная любовь, но я себя извиняю: он один свет очей моих, всё моё блаженство в нём».
Признание редкой для той эпохи откровенности. Она ведала, что душит, и ведала, что остановиться не в силах. Столыпинская порода.
Но вот стихи на гибель Пушкина дошли до жандармов, и запахло каторгой. Бабушка в ту зиму 1837 года точно с цепи сорвалась. Лонгинов вспоминал, что она металась по знакомым в отчаянии и приговаривала.
— И зачем я на беду свою брала Мерзлякова, чтобы учить Мишу литературе! Вот до чего довёл его!
По литературе, стало быть, виноват Мерзляков, профессор словесности, у которого Мишель когда-то брал уроки.
По бабушкиной логике, не было бы учителя, не было бы и стихов. Не было бы стихов, не было бы и беды. А что до Пушкина и справедливости, так то, батюшка, рассуждения для людей, которым не надо спасать единственного внука от каторги.
Бабушка же обивала пороги у генерала Дубельта из жандармского ведомства, хватала за рукава знакомых великого князя Михаила Павловича, слала отчаянные письма дочери Карамзина, умоляя привлечь Жуковского. Хлопоты подействовали, каторгу заменили ссылкой, а потом и ссылку смягчили переводом в гусарский полк у Царского Села.
Елизавета Аркадьевна Верещагина, давняя подруга семьи, писала об этом дочери без всякого восхищения, скорее с жалостью.
«Жалка бабушка, он её ни во что не жалеет. Несчастная, многострадальная...» И припечатала, что к арестованному внуку «никого не пускают, только одну бабушку позволили, и она таскается к нему, и он кричит на неё».
А бабушка, по словам Верещагиной, лишь качала головой и приговаривала.
— Желчь у Миши в волнении.
Между тем она с гордостью сообщала внуку в письме, что «стихи твои я больше десяти раз читала». Она первой верила в его талант и первой за него расплачивалась.
Но откуда у этой женщины взялось право решать за Мишеля, спасать его, распоряжаться его судьбой? Вот тут-то и пришло время рассказать о бумаге, которую Елизавета Алексеевна составила ещё в 1817 году, когда внуку было три года.
Бумага, которая решила всё
В 1830 году шестнадцатилетний Лермонтов впервые прочёл бабушкино духовное завещание. Датировано оно было ещё июнем 1817 года, через четыре месяца после смерти Марии Михайловны.
Написано было так, как писали тогда все помещицы, то есть длинно, канцелярски и с поклонами Всевышнему на каждой строке. Но за этим крючкотворством скрывался смысл, от которого у шестнадцатилетнего мальчика, надо думать, земля ушла из-под ног.
Тарханы со всеми деревнями и крепостными переходят к внуку Михаилу. При одном условии, которое бабушка изложила на казённом языке, а я перескажу по-человечески.
Мальчик обязан жить при ней и воспитываться ею до самого совершеннолетия. Отцу запрещено вмешиваться, забирать, влиять. Ежели Юрий Петрович вздумает оспорить это условие или, упаси Бог, увезёт сына, имущество уплывёт к братьям Елизаветы Алексеевны. Тем же братьям и опека поручена, чтобы ни одна лазейка для зятя не осталась.
Нешто можно яснее сказать? Или внук при бабушке, или без гроша. Юрию Петровичу выплатили отступные (двадцать пять тысяч рублей). Он принял деньги и отступил. Что ему оставалось? Тягаться с тёщей-Столыпиной, за которой стояли сенаторы и генералы?
Шестнадцатилетний Мишель, прочитав эту бумагу, кипел. Биографы пишут, что он был «на грани ухода к отцу», всерьёз собирался бросить и Тарханы, и Москву, и пансион, и бабушку с её гувернёрами.
Не ушёл. Что его остановило, сам ли рассудок, чужой ли совет, бабушкины ли слёзы, мы не знаем.
Но горечь эта нашла выход.
В том же 1830 году из-под пера Мишеля вышла юношеская драма на немецкий манер, «Menschen und Leidenschaften» (по-русски «Люди и страсти»). Герой пьесы говорит со сцены то, что автор не мог сказать в лицо ни бабушке, ни отцу.
«У моей бабки, моей воспитательницы, жёсткая распря с отцом, и всё это на меня упадает».
Автобиография, даже не переодетая в чужое платье.
Юрий Петрович пережил бабушкино завещание на четырнадцать лет, а сына, можно сказать, пережил на все двадцать пять, ведь и при жизни он для мальчика был скорее тенью за забором.
Осенью 1831 года капитан тихо угас в Кропотове, сорока четырёх лет от роду. Перед смертью он успел написать сыну последнее письмо.
«Ты одарён способностями ума... Благодарю тебя, бесценный друг мой, за любовь твою ко мне и нежное твоё ко мне внимание, которое я мог замечать, хотя и лишён был утешения жить вместе с тобою».
Замечать. Издали, сквозь бабушкин частокол, ловить отголоски сыновней любви, словно подглядывая в замочную скважину за собственным ребёнком.
Семнадцатилетний Лермонтов ответил стихами.
«Ужасная судьба отца и сына, жить розно и в разлуке умереть... Мы не нашли вражды один в другом, хоть оба стали жертвою страданья!»
Вот она, цена бабушкиной любви. Вот цена Тархан, гувернёров и поездок на Кавказ.
Последнее письмо
Весной 1841 года Лермонтов ненадолго вырвался с Кавказа в столицу (опять бабушкины хлопоты, кто бы сомневался). Десятого мая он уже снова двигался на юг и отправил ей из Ставрополя коротенькое письмо.
«Прощайте, милая бабушка, целую ваши ручки и молю Бога, чтоб вы были здоровы и спокойны, и прошу вашего благословения. Остаюсь покорный внук Лермонтов».
«Покорный внук», это от человека, который всю жизнь не покорялся ничему и никому.
Через два месяца, пятнадцатого июля, пуля Мартынова оборвала его жизнь у подножия горы Машук.
Елизавета Алексеевна в то лето опять сидела в Петербурге. Опять строчила прошения, опять обивала пороги, опять искала подходы к нужным людям. Она ведь до последнего дня верила, что вытащит Мишеля с Кавказа, как вытаскивала уже дважды.
Когда в конце июля до неё добралось запоздалое письмо с юга, внука уже похоронили в Пятигорске. Лопухина, навестившая бабушку в те дни, оставила страшные строки.
«Говорят, у неё отнялись ноги, и она не может двигаться», - писала она.
Старуху разбил удар, она больше не вставала с кресла без посторонней помощи, и Лопухина прибавляла, что старуха перестала произносить имя Мишеля, а домашние не осмеливались при ней упоминать даже само слово «поэт».
Когда через год, в апреле 1842-го, прах привезли из Пятигорска в Тарханы, бабушка, которой шёл уже семидесятый год, вышла встречать его на крыльцо. Глаза её были выплаканы до того, что она не могла поднять веки.
Она не видела гроба; она его чувствовала. После перезахоронения (двадцать третьего апреля, рядом с могилами матери и деда) Елизавета Алексеевна велела возвести над ними часовню, а всё, что осталось от Мишеля (тетради, рисунки, книги, даже детские игрушки, которые берегла четверть века), раздала. Жить среди его вещей она больше не могла.
Шестнадцатого ноября 1845 года Арсеньевой не стало. Её упокоили в тот же семейный склеп, где уже лежали муж, дочь, унесённая чахоткой, и внук, убитый на дуэли. Все четверо легли под одной крышей тарханской часовни.
А в 1974 году, стараниями лермонтоведа Ираклия Андроникова, в Тарханы перенесли прах Юрия Петровича Лермонтова из тульского села Шипово. Через сто сорок три года после смерти отец оказался рядом с сыном, которого у него когда-то забрали за двадцать пять тысяч рублей.