Сердце Надежды подпрыгнуло и ударилось о ребра так, что перехватило дыхание. Кто может прийти в три часа ночи? Полиция? Нашли тело? Или Оля? Это безумная и рациональная мысль, которой она запрещала себе даже думать, обожгла мозг. Надежда вскочила, путаясь в пледе, и бросилась в прихожую. Она даже не посмотрела в глазок, забыв обо всякой осторожности. Дрожащими руками она рванула замки. Один, второй. Дверь распахнулась. На пороге стояла не Оля. Там стояла Катя. Та самая подруга, к которой дочь ушла в тот роковой вечер. Но узнать в этом существе прежнюю Катю, цветущую, модно одетую девочку из хорошей семьи, было невозможно.
Перед Надеждой стояло пугало. Грязный дорогой пуховик был расстегнут, под ним какая-то рваная кофта, на ногах — стоптанные угги, промокшие насквозь. Лицо было опухшим, землисто-серого цвета, под глазами залегли черные круги, как у покойника. Тушь размазана по щекам грязными потеками. Но страшнее всего были глаза. Пустые, выжженные, как у солдата, вернувшегося из ада. От нее несло перегаром, кислым потом и чем-то еще, сладковатым запахом наркотического дыма. Катя тряслась мелкой, непрекращающейся дрожью, зубы стучали так громко, что было слышно в подъезде.
— Тетя Надя! — прохрипела она сорванным, прокуренным голосом. — Тетя Надя, пустите. Я больше не могу.
Надежда схватила ее за рукав и, как мешок с мусором, втащила в квартиру, захлопнув дверь и снова повернув замки. Она не чувствовала ни жалости, ни брезгливости. Только ледяное предчувствие.
— Где она? — спросила Надежда. Голос был тихим, но в нем звенела сталь, способная резать стекло. — Где Оля?
Катя сползла по стене на пол, прямо в грязных сапогах, оставляя на линолеуме черные лужицы талого снега. Она закрыла лицо руками и завыла. Это был не плач, а именно вой. Животный, страшный, утробный звук существа, которое долго держало в себе боль. И теперь эта боль прорвалась наружу гнойным потоком.
— Простите меня! Простите! Я не могу больше. Я не сплю. Я вижу ее. Каждый раз, когда глаза закрываю, ее лицо в крови.
Надежда опустилась перед ней на колени, схватила за плечи, покрытые тонким слоем пуха, и сильно тряхнула. Голова Кати мотнулась, как у тряпичной куклы.
— Смотри на меня! — рявкнула Надежда, включив тот самый режим реанимации, которым она приводила в чувство пьяных и наркоманов. — Прекрати истерику! Где Оля? Она жива?
Катя подняла на нее глаза. В них был такой концентрированный животный ужас, что Надежда поняла все еще до того, как девушка открыла рот.
— Нет. Тетя Надя. Ее нет. Они ее убили. В тот же вечер.
Мир качнулся. Пол ушел из-под ног. Надежда почувствовала, как темнота подступает к краям зрения, как в ушах зазвенело. Но она удержалась. Она вцепилась в плечи Кати, как утопающая в спасательный круг.
— Не сейчас. Умирать потом. Сейчас надо знать. Кто? — спросила она.
И Катя начала рассказывать. Надежда втащила Катю на кухню, усадила на табурет. Девушку трясло так, что зуб о зуб не попадал. Надежда молча достала из шкафчика начатую бутылку водки, которую держала на случай сердечного приступа у пациентов, налила полстакана в граненый стакан и сунула ей в руки. Катя осушила его одним глотком, как воду, закашлялась, и алкоголь, ударив в голову, развязал ей язык. Она говорила сбивчиво, перескакивая с одного на другое, давясь слезами и соплями, вытирая нос рукавом грязной кофты. А Надежда слушала.
Она не перебивала. Она сидела напротив, прямая как струна, сцепив руки на коленях, и ее лицо превращалось в камень. Она слушала про обман с клубом, про поездку в Гелендвагене, про отобранные телефоны. Она слушала про баню, про избиение, про насилие. Она слушала, как ее девочка кричала, как звала маму. Она слушала, как хрустнул висок ее дочери о мраморный бортик бассейна. И она слушала, как тело ее ребенка завернули в ковер и повезли заливать бетоном в фундамент торгового центра.
Когда Катя замолчала, выложив всю грязь, всю боль, всю правду, и уронила голову на стол, рыдая уже беззвучно, на кухне стояла оглушительная тишина. Было слышно, как гудит старый холодильник «Бирюса» и как за окном яростно воет метель. Надежда медленно встала. В ее движениях не было ни суеты, ни истерики. Была страшная, ледяная точность хирурга, готовящегося к сложной операции без наркоза. Она подошла к Кате. Та вжалась в табуретку, ожидая удара, проклятий, крика. Но Надежда просто положила руку ей на сальные, спутанные волосы. Рука была тяжелой и холодной, как камень.
— Иди домой, Катя, — сказала Надежда. Голос ее был абсолютно ровным, безжизненным, как у диктора, зачитывающего прогноз погоды. — Иди и спи. Ты все сделала правильно. Ты пришла. Теперь это не твоя ноша.
— А вы? — всхлипнула Катя, поднимая на нее красные опухшие глаза. — Вы в полицию пойдете? Расскажете им?
Надежда посмотрела в темное окно, за которым в свете фонаря кружились снежные вихри.
— Полиция здесь не поможет, — сказала она. — Полиция оформляет трупы, когда их находят. А тело моей дочери никто никогда не найдет. Они все продумали. «Нет тела, нет дела», — так мне сказал их майор.
— Что же вы сделаете? — прошептала Катя.
— Я выпишу им рецепт, — просто сказала Надежда, и в ее мертвых глазах на секунду вспыхнул холодный, опасный огонь. — На очень сильное лекарство. От жизни. А теперь иди. И забудь, что ты была здесь. Если кто-то спросит, ты меня не видела. Живи, Катя. Постарайся жить.
Когда за Катей захлопнулась тяжелая входная дверь, Надежда не стала включать свет. Она прошла в комнату дочери, нащупала в темноте выключатель торшера. Мягкий желтый свет залил комнату, которая три месяца была ее личным мавзолеем. Все было так же, как в тот последний вечер, словно время здесь остановилось. Незаправленная кровать, на которой Оля сидела, выбирая, что надеть. Недочитанная книга Ремарка на тумбочке с закладкой на середине. Плюшевый медведь с оторванным ухом, которого Оля хранила с детства. На стене плакаты с какими-то модными слащавыми мальчиками из корейской группы, которые так раздражали Надежду.
Сейчас она смотрела на их глянцевые лица и чувствовала только пустоту. Она подошла к письменному столу. Открыла верхний ящик. Там среди тетрадей и ручек лежали их совместные фотографии. Вот они на море, семь лет назад, щурятся от яркого южного солнца. Вот Оля на выпускном, в красивом голубом платье, с аттестатом в руках, такая взрослая и такая счастливая. Надежда взяла одну фотографию, последнюю, сделанную на телефон прошлым летом. Они сидят на лавочке в парке Гагарина, едят мороженое. Оля смеется, запрокинув голову, а Надежда смотрит на нее с такой безграничной, всепоглощающей любовью, что от этого взгляда сейчас разрывалось сердце.
Она провела пальцем по глянцевой поверхности, по улыбающемуся лицу дочери, и в этот момент внутри нее что-то окончательно умерло. Умерла Надежда Петровна, мать и врач. Умерла женщина, которая умела плакать, надеяться и прощать. Вместо нее на кровати дочери, в тусклом свете торшера, сидело существо, состоящее из чистого, холодного, как жидкий азот, намерения. Она знала, что делать. Она не будет писать заявление. Не будет ходить к продажному следователю Зуеву. Каримов купил этот город, полицию, суды, прокуратуру. Заявления от спившейся наркоманки Кати просто порвут, а саму Катю найдут в петле с запиской о неразделенной любви. Суда не будет. Будет санитарная обработка.
Она знала, что Руслан Каримов скоро будет праздновать свой день рождения. 25 лет. Юбилей. Об этом писали в местных светских новостях, которые она начала мониторить с того самого дня, как услышала фамилию. Будет большой банкет. Приедут все. Весь цвет города. Весь гнойник, который нужно вскрыть. И она знала, что в доме Каримовых, в том самом особняке в Соснах, лежит парализованный старик, отец, основатель империи. И к нему уже два месяца ищут сиделку.
Предыдущие сбегали, не выдержав пьяных выходок Руслана и хамства его молодой мачехи. Никто из приличных медсестер города не хотел идти в этот дом даже за большие деньги. Это был ее билет. Билет в один конец. Прямиком в ад, чтобы забрать оттуда тех, кто отправил туда ее дочь. На следующий день в семь утра Надежда была уже на подстанции скорой помощи. Она не увольнялась. Она вышла из отпуска.
— О, Петровна! — удивился диспетчер, седой усатый мужик по кличке Михалыч. — А мы думали, ты все... ну, с концами. Как ты? Нашлась дочка?
— Нашлась, — спокойно, ровным голосом ответила Надежда, надевая синий рабочий костюм, который пах хлоркой и чужой болью. — Все хорошо. Она уехала. Замуж вышла. В Москву. Сюрприз сделала.
Михалыч и фельдшеры, курившие у входа, переглянулись, сочувственно качая головами. Тронулась баба от горя. Читалось в их глазах. Но Надежде было плевать. Пусть считают ее сумасшедшей. Так даже лучше. От сумасшедших не ждут подвоха. Она отработала смену, как в тумане. Автоматически ставила уколы, мерила давление, таскала носилки... но ее мозг работал с холодной кристальной ясностью. Она ждала ночи. В два часа ночи, когда на подстанции наступило затишье, она подошла к шкафу, где хранились ключи.
Взяла связку с биркой «склад СДВ» — сильнодействующие вещества. Она была старшим фельдшером смены, ей доверяли. Она зашла в маленькую, обитую железом комнату без окон. Здесь пахло спиртом и лекарствами. Открыла своим ключом тяжелую дверь сейфа. Ей не нужны были наркотики, морфин или промедол. Их учет был строжайшим, каждая ампула на счету. Пропажу заметили бы через час. Ей нужно было другое. То, что списывали пачками, как бой при транспортировке или истекший срок годности.
Она взяла три упаковки суксаметония хлорида, который в быту врачи называли листеноном — мощнейший миорелаксант короткого действия, препарат, который используют анестезиологи, чтобы полностью расслабить мускулатуру перед интубацией трахеи. Человек под листеноном не может пошевелиться, не может сделать вдох, потому что дыхательные мышцы парализованы. Но он все чувствует, все слышит и все понимает, пока мозг не умирает от гипоксии.
Это самая страшная смерть — быть запертым в собственном теле и медленно задыхаться. Еще она взяла несколько ампул аминазина — старого, грязного нейролептика, который в больших дозах вызывал не только сонливость, но и спутанность сознания, подавляя волю к сопротивлению. Она аккуратно вынула ампулы, а пустые коробочки бросила в специальный контейнер для мусора. Потом взяла пару пустых ампул из-под анальгина, завернула их в тряпку и разбила молотком.
Она составила акт о бое препаратов при транспортировке. В связи с экстренным торможением автомобиля произошло падение укладки. Подписала его у сонного водителя, который даже не читал, что подписывает. Никто никогда не узнает. Осколки стекла она предъявит, а смертельный коктейль уже лежал в ее сумке.
Вечером того же дня Надежда начала операцию по превращению. Она зашла в дешевую парикмахерскую на первом этаже своего дома и коротко, под мальчика, остригла свои длинные волосы, которые так любила Оля. Потом купила в переходе едкую краску для волос цвета пепельный блонд и дома, заперевшись в ванной, сожгла волосы до состояния мочалки. Она достала из шкафа старые, еще советские очки в толстой роговой оправе, которые носила ее покойная мать. Они искажали зрение, но делали ее лицо другим, серым, незаметным, забитым.
На рынке купила бесформенный темно-серый плащ, стоптанные ботинки на плоской подошве и уродливую сумку из кожзаменителя. Она посмотрела на себя в зеркало. Из зеркала на нее смотрела не Надежда Петровна, а какая-то безымянная тетка из очереди в поликлинике. Серая, безликая мышь. Идеальная сиделка. Невидимка. Смерть. Она купила на вокзале у цыган левую сим-карту без паспорта, вставила ее в старый кнопочный телефон. Она позвонила по объявлению, которое нашла в интернете. «Требуется сиделка с проживанием для ухода за лежачим больным. Поселок Сосны. Оплата высокая».
— Слушаю, — ответил ленивый капризный женский голос в трубке. Это была Инга, молодая жена Каримова-старшего.
— Здравствуйте! Я по объявлению, — сказала Надежда, намеренно искажая голос, делая его более высоким и заискивающим. — Насчет сиделки.
— Опыт есть? — спросила Инга.
— Двадцать лет на скорой. Реанимация. Уход за лежачими, — сухо перечислила Надежда. — Зондовое питание, капельницы, обработка пролежней. Не пью, не курю, лишних вопросов не задаю.
— Приезжайте на собеседование. Сегодня к шести. Поселок Сосны, дом один. Паспорт возьмите.
Надежда стояла перед теми самыми воротами, которые видела в своем воображении сотни раз. Черная ковка, золотые вензеля с буквой «К». Камеры на столбах медленно поворачивались, следя за ней, как глаза хищника. Надежда нажала кнопку звонка. Рука в дешевой вязаной перчатке не дрогнула. Калитка жужжа открылась. Ее встретил начальник охраны, тот самый Леха, который держал Олю за ноги. Он был в строгом черном костюме с наушником-спиралькой в ухе, важный как министр.
— Ты к деду? — спросил он, окинув ее пренебрежительным взглядом с ног до головы. Он не узнал ее. Для него все эти тетки в серых пуховиках были на одно лицо. Биомасса. Обслуга.
— Я сиделка, — ответила Надежда, покорно опустив глаза в землю.
— Паспорт давай.
Она протянула документ. Леха лениво полистал страницы, глянул на старую фотографию, где Надежда была еще молодой и улыбающейся. Потом на нее, серую, старую моль в уродливых очках. Он ничего не заподозрил.
— Проходи. В доме бахилы надень. И это... Телефон на входе сдаем. Правило такое.
— Конечно, — покорно кивнула Надежда.
Она отдала дешевый кнопочный телефон, купленный специально для этого. Ее настоящий смартфон с включенным диктофоном был надежно вшит в потайной карман ее медицинской сумки среди тонометров и бинтов. Дом встретил ее роскошью, от которой тошнило. Мраморные полы, по которым цокали шпильки хозяйки, картины в золотых рамах, шкуры убитых медведей на стенах. Но под слоем дорогого парфюма и запаха ароматических свечей Надежда чувствовала другой запах. Запах преступления. Запах гнили, который не вытравит никакой химией.
Ее провели на второй этаж, в комнату больного. Иван Ильич Каримов, основатель империи, лежал на огромной функциональной кровати, похожей на орудие пыток. После инсульта он был парализован на правую сторону. Речь превратилась в нечленораздельное мычание, но глаза... Глаза были живыми. В них плескался ум, страх и бессильная ярость. Он все понимал. Он боялся своего сына. Он ненавидел свою молодую жену, которая ждала его смерти, чтобы получить наследство.
— Вот ваш пациент, — брезгливо сказала Инга, стоя в дверях и зажимая нос надушенным платком. — Мыть, кормить, памперсы менять. И чтоб не воняло в доме лекарствами, я этого не выношу. Руслан, сын мужа, живет здесь же. Ему на глаза не попадайтесь, он не любит посторонних. Все ясно?
— Ясно, — тихо ответила Надежда. — Я приступаю.
Так началась ее жизнь в логове зверя. Дни слились в один длинный серый кошмар, похожий на ее новый плащ. Надежда превратилась в тень, в бессловесный механизм по уходу за умирающим телом. Она вставала в 6 утра, до того как просыпался дом, мыла старика, меняла ему памперсы, обрабатывала начинающиеся пролежни на крестце и пятках, кормила его через зонд жидкой безвкусной кашей, ставила капельницы. Ее руки, привыкшие к экстренным ситуациям, работали четко и быстро.
Старик, поначалу смотревший на нее с недоверием, как на очередную прислугу, которая будет воровать у него таблетки, постепенно начал оттаивать. Он видел, что эта серая мышь делает свою работу не просто хорошо, а профессионально. В ее движениях не было брезгливости, только холодная эффективность. Иногда, когда она переворачивала его, чтобы сменить простыню, он пытался что-то сказать, мычал, и в его глазах стояли слезы. Слезы бессилия и стыда.
Надежда научилась ходить по огромному дому абсолютно бесшумно, в мягких больничных тапочках. Она изучила расположение комнат, график охраны, привычки хозяев. Она стала невидимкой. Для молодой хозяйки Инги она была просто эта сиделка, пустое место, которому можно было отдать приказ, не глядя в лицо. Для прислуги — чужой, замкнутой женщиной, с которой никто не хотел общаться. Для охраны — частью интерьера. Это ее и устраивало.
Никто не обращал внимания, когда она случайно задерживалась в коридоре, чтобы протереть пыль, или забывала тряпку в гостиной. Она слушала. Она впитывала информацию, как губка. Она видела Руслана каждый день. Он спускался к завтраку около полудня, заспанный, злой, с похмелья. Он ходил по дому, как царь. Орал на повариху за то, что кофе недостаточно горячий, пинал породистого дога, который путался под ногами. Он был жив, здоров, румян. Он ел, пил, спал, приводил домой девиц, от которых наутро пахло дешевым шампанским. А Оля лежала в бетоне, в холоде и темноте, становясь частью фундамента нового храма потребления, который строил его отец.
Каждый раз, когда Надежда видела его, ее рука невольно тянулась к карману халата, где в пузырьке из-под корвалола лежали ампулы. Хотелось просто подойти сзади и вогнать ему иглу в шею. Прямо здесь, на глазах у всех. Но она одергивала себя. Это было бы слишком просто. Слишком быстро. Нет. Он должен страдать. Они все должны страдать. Долго. Мучительно. Понимая, за что умирают. Поэтому она ждала. Ждала 20 февраля. Дня его рождения. Она слышала, как он хвастался по телефону, что закатит пир на весь мир, что приедут все свои.
Она знала, что на этом пиру соберутся все. Руслан, его дружки-соучастники Макс и Леха, которые теперь возглавляли службу безопасности, и тот самый следователь Зуев, который закрыл дело. Она слышала, как Руслан приглашал его, называя «братаном» и обещая «самых лучших телок*». Это будет не просто месть. Это будет казнь. Коллективная, показательная, с полным осознанием вины каждым из присутствующих.
Однажды вечером, когда Надежда протирала пыль в огромном пустом холле, она наткнулась на него. Руслан возвращался из спортзала, который был оборудован в цокольном этаже. Он был в одних шортах, потный, разгоряченный, с полотенцем на шее. Он остановился в паре метров от нее, вытирая лицо, и вдруг спросил, глядя на ее отражение в мраморном полу.
— Слышь, сиделка, а я тебя где-то видел?
Сердце Надежды остановилось. Она замерла, не поднимая головы, продолжая методично водить тряпкой по полированной поверхности тумбы.
— Не думаю, Руслан Иванович, — ответила она тихим, бесцветным голосом. — Я не местная. Приехала на заработки из области.
Он подошел ближе. Она чувствовала его запах, смесь пота, дорогого геля для душа и животной силы.
— Лицо знакомое, — протянул он, всматриваясь в ее опущенную голову, в седые, похожие на паклю волосы. — Может, в больнице пересекались, когда батю моего забирали.
— Может быть, — так же тихо ответила она. — Я на скорой двадцать лет отработала. Много кого видела.
— А, ну да. — Он потерял интерес. — Ладно, иди давай. И это, отцу моему снотворного побольше вколи сегодня. Чтобы не мычал. У меня гости будут, музыка громко.
Он развернулся и пошел вверх по лестнице, оставляя за собой мокрые следы на мраморе. Надежда выпрямилась только когда его шаги затихли наверху. Она посмотрела на себя в зеркало, висевшее на стене. Он не узнал. Броня из серости, очков и покорности работала. Но этот короткий разговор заставил ее понять: времени мало. Нужно было найти что-то, что станет последней каплей, неопровержимой уликой, которую она сможет предъявить им перед смертью. Она начала искать.
По ночам, когда дом засыпал, она выходила из своей маленькой комнаты, похожей на чулан, и проскальзывала тенью по этажам. Под предлогом генеральной уборки она забиралась в самые дальние углы. Она перетряхнула все диваны в гостиной. Она пролезла под бильярдным столом. Она проверила карманы старых курток в гардеробной. Ничего. Она уже почти отчаялась, когда нашла то, что искала. В бане. В том самом срубе, где убили ее дочь.
Она выпросила у хозяйки разрешение провести там дезинфекцию, соврав, что оттуда пахнет плесенью. Инга, боявшаяся микробов, брезгливо махнула рукой. Надежда заперлась в бане изнутри. Воздух здесь до сих пор был тяжелым, пропитанным застарелым запахом алкоголя, пота и страха. Она встала на колени и начала методично, сантиметр за сантиметром, прощупывать щели между половыми досками. И она нашла. Завалившись глубоко под плинтус, в углу за камином, тускло блеснуло что-то маленькое.
Надежда подцепила находку пинцетом из своей медицинской сумки. Это была она. Маленькая, погнутая, потускневшая от времени серебряная сережка в форме звездочки. Та самая, которую она подарила Оле на 18-летие. Видимо, она сорвалась с уха, когда Оля билась, царапалась, пыталась выжить. Надежда зажала сережку в кулаке. Металл был холодным, как смерть. Она смотрела на эту маленькую звездочку, и в ее душе больше не осталось сомнений, если они и были. Это место нужно было сжечь, а тех, кто был здесь в ту ночь, уничтожить.
День рождения Руслана приближался неумолимо, как товарный поезд. За неделю до даты дом Каримовых превратился в муравейник. Постоянно приезжали какие-то дизайнеры, флористы, кейтеринговые службы. Инга, молодая мачеха, бегала по дому с телефоном у уха, выкрикивая приказы, выбирая цвет салфеток и сорт шампанского. Ее волновало только одно — чтобы вечеринка выглядела дорого-богато и чтобы фотографии в Инстаграме собрали побольше лайков.
Никто не вспоминал, что всего три месяца назад в этом доме, в нескольких метрах от готовящейся к празднику гостиной, была зверски убита девушка. Надежда, продолжая играть роль незаметной сиделки, впитывала каждую деталь. Она слышала, как Инга обсуждает с поваром меню. Она видела, как привозят ящики с элитным алкоголем. Она знала, что главным напитком вечера будет коллекционный 18-летний виски, который Руслан обожал. Это и будет ее троянский конь. Ввести препарат в еду было рискованно. Кто-то съест больше, кто-то меньше, кто-то вообще откажется. А вот дорогой алкоголь попробуют все главные цели.
Она видела список гостей, которые Инга небрежно бросила на столики в холле. Там были все. Руслан Каримов — именинник. Макс и Леха — его верные псы. Следователь Зуев, которого в списке назвали просто «Серега Зуй». И еще несколько человек, сыновья местных чиновников и бизнесменов, составлявшие свиту Руслана. Все те, кто, скорее всего, знал о преступлении, но молчал, покрывая друга. Идеальный расклад.
Все ее цели соберутся в одной комнате в одно время. За три дня до праздника в доме началась генеральная подготовка. Прислугу гоняли до полуночи, заставляя надраивать мраморные полы и хрустальные люстры. Надежда под предлогом помощи получила доступ почти во все помещения. Она знала, где будут стоять столы, где будет бар, куда поставят ту самую заветную бутылку виски. План казни созрел в ее голове. Холодный, точный, как хирургическая операция. Никакой крови, никакого шума. Просто тихая, неотвратимая смерть, которую она подаст им на блюдечке под видом праздника.
Продолжение следует