Когда Ленку выносили из квартиры завёрнутую в чёрный мешок, я заметил, что у санитара сильно дрожат руки. Не просто тряслись, а ходуном ходили, он даже молнию на мешке с третьей попытки застегнул. И этот запах… В подъезде воняло не трупом. Воняло так, будто прорвало канализацию.
Я стоял на лестничной клетке, курил одну за одной и пытался не смотреть в открытую дверь 45-й квартиры. Но взгляд сам рвался туда. Там, в коридоре, все стены были измазаны чем-то бурым. Сначала я думал — это кровь. Потом понял — человеческие испражнения.
А ведь нормальная семья была. Волковы. Жили через стенку, тихие, приличные люди. Отец, мать, трое девочек и младший сын, Антон. Верующие, да, но без фанатизма. Ну, иконки в машине, куличи на Пасху.
Кто ж знал, что у них в головах такой ад творится.
Всё началось в феврале, когда Ленка, их старшая дочь, вернулась из Москвы. Она там работала в каком-то сетевом магазине, менеджером вроде. Приехала посреди недели, худющая, глаза впалые, кожа серая, как асфальт весной. Мать её встретила, и с того дня дверь в 45-ю квартиру почти не открывалась.
Слышимость у нас очень хорошая, не то слово. Слышно соседей и сверху и снизу, уже не говоря о тех, что живут за стеной.
Сначала всё было тихо. А потом начались… эти звуки. Бубнеж. Монотонный, ритмичный, часами напролет. Бу-бу-бу, бу-бу-бу. Днем и ночью. Я как-то встретил отца их, Николая, у мусоропровода. Спрашиваю: «Коль, у вас там секта какая-то образовалась? Спать реально мешаете». А он смотрит на меня, и взгляд у него… стеклянный. Смотрит сквозь меня и лыбится, как придурошный.
— Мы, — говорит, — чистимся. Грязи много накопилось, Серёжа. Очень много грязи.
И пошёл себе дальше. А ещё я заметил, что у него на окнах, ну, со стороны улицы всё хорошо видно, вместо штор — чёрные мешки для мусора скотчем приклеены. Явно ни лучика света не пропускают внутрь.
Через неделю после встречи с Николаем начался настоящий ад.
Я проснулся в три ночи от глухого удара в стену. Как будто что-то тяжелое в неё кинули. Потом ещё раз. И ещё! И голос Ленки, визгливый, срывающийся на крик:
— Изыди! Изыди, тварь! Я чистая! Я сосуд!
Потом звук удара, как по лицу — хлесткий. И смех. Хохот Николая, лающий, как у гиены.
Я задолбил им в стену кулаком. Орал, что ментов вызову. В ответ — тишина. А через минуту снова: шлеп, шлеп, шлеп. И молитвы. Только текст какой-то странный. Вроде «Отче наш», а слова в разнобой переставлены, и имена какие-то чужие вплетаются.
Потом соседка снизу, бабка из 32-й, рассказала, что видела, как они мусор выносили. Говорит, шли гуськом, друг за другом, в черных платках, и сыпали перед собой соль. Прямо на ступеньки. Весь подъезд солью засыпали и рисом. Уборщица матюкалась, сметала, а они на следующее утро опять насыпали.
А потом они и заклеили вентиляцию. Я понял это, когда у меня на кухне воздух спертым стал. Они наглухо замуровались в квартире.
Но не в шуме было самое страшное.
Самое страшное — это когда я услышал их разговор через розетку на кухне. Знаете этот прикол в хрущевках? В районе розетки, слышно лучше, чем если бы рядом кто-то сидел. Я тогда курил в форточку, слышу — голоса странные. Приложил ухо.
— Ты кто? — спрашивает голос матери. Спокойно так, деловито.
— Я — Святая Матрона, — отвечает хриплый Ленкин голос. — Я пришла забрать всю грязь.
— Врешь! — рявкает Николай. — Ты не Матрона! Ты демон! Ты съедаешь её изнутри! Бей её!
И началось адское месилово. Я слышал, как трещала мебель в их квартире. Слышал, как кто-то блевал.
Тут я уже не выдержал и вызвал ментов. Приехал наряд, ППСники, молодые парни. Позвонили в дверь. Им не открыли. Они постояли, плечами пожали. «Тихо же себя ведут, — говорят. — Оснований вскрывать нет. Будут убивать — вызывайте». И уехали.
А за стеной в это время поехавшее семейство решало, кто из них бог, а кто чёрт.
Это был какой-то коллективный психоз. Я потом узнал, какие показания давал их младший, Антон (единственный, кто в дурку уехал, а не в морг или СИЗО сразу). Они там все тронулись мозгами. Решили, что в Ленку вселился бес. Но не простой бес, а хитрый. И чтобы его выгнать, нужно самим стать святыми.
Николай объявил себя Архангелом Михаилом. Мать — Богородицей. Средняя дочь — какой-то великомученицей. А Ленку назначили «сосудом греха».
Они перестали есть еду. Еда — это от мира сего, а мир во грехе. Они решили питаться «святостью» и «очищать нутро».
Знаете, чем они себя очищали?
Собственным дерьмом и мочой!
Антон рассказывал (участковый потом, бледный как мел, мне пересказывал), что демоны боятся грязи. Парадокс, да? Чтобы стать чистым для бога, надо стать максимально грязным для беса, чтобы тот побрезговал и вышел наружу. Вывернутая наизнанку, мать его, логика безумцев.
Они мазали стены фекалиями. Они ели это. Они заставляли Ленку это есть.
Три недели. Три недели они сидели в запертой квартире, без света, с заклеенными окнами, в полной антисанитарии!
В последние два дня в их квартире была гробовая тишина. Я даже обрадовался сначала. Думал, угомонились, может, уехали в монастырь какой.
Но затем вонь стала такой невыносимой, что глаза резало уже даже на первом этаже. Соседи начали жаловаться в ЖЭК, думали, в подвале крысы сдохли.
Вскрыли их только тогда, когда из-под двери 45-й потекла темная жижа.
Когда МЧСники спилили петли, оттуда вырвалось облако теплого, смрадного пара. Первым вышел Николай. Он был голый по пояс. Весь торс — в круглых ожогах, живого места нет. Синяки черные, огромные, покрылись гнойной коркой. Он смотрел на спасателей и улыбался.
— Мы победили, — сказал он. — Теперь она чиста.
В зале, на полу, среди рассыпанного риса, соли и куч засохшего кала лежала Ленка.
Она была мертва уже дня три.
Тело сильно истощавшее. Рот забит землей (из цветочных горшков, как потом выяснилось) и окурками. На теле — ожоги. Сотни мелких точек, они тыкали в неё горящими ароматическими палочками и свечами. Как оказалось, они так проверяли реакции. Если дергается — значит, бес ещё внутри.
Остальные сидели вокруг неё на корточках. Мать, две сестры и Антон. Грязные, истощенные, глаза безумные. Они не плакали от того, что натворили. Они ждали, когда она воскреснет. Они верили, что просто выгнали из неё всё "плохое", и теперь она, как чистый лист, должна очнуться.
Когда Ленку грузили на носилки, мать кинулась с кулаками на санитаров. Не с криком от горя, нет. Она орала:
— Не трогайте! Вы нарушаете обряд! Она сейчас вернётся!
Когда их выводили. Николай в наручниках, когда проходил мимо меня, приостановился. Вонь от него шла невыносимая. Он посмотрел мне прямо в глаза, и в этом взгляде было столько снисхождения, столько жалости ко мне, дураку.
— Зря ты, Сережа, — прошептал он. — Мы же и тебя тоже чистили. Через стену. Ты теперь тоже белым светом сияешь.
Меня тогда прямо там чуть не вывернуло от ужаса.