Маркиз де Плюмаж, чьи панталоны цвета «испуганной нимфы» были гордостью полка, замер посреди дороги. Солнце палило нещадно, превращая мир в серый кисель.
— Жан-Пьер, — прошептал маркиз, глядя, как его лакированный сапог с хлюпаньем исчезает в жиже. — Взгляните на этот метафизический парадокс.
Капрал Жан-Пьер, выуживая из тающего сугроба свою фуражку, огрызнулся:
— Месье, я вижу только, что Россия решила нас утопить без единого выстрела.
— Нет-нет! — Маркиз восторженно указал на обочину. — Снег уходит, обнажая душу земли! Вот расцветает подснежник… а рядом — обглоданная кость и старый лапоть. Какое единство высокого и низкого!
Жан-Пьер подошел ближе, балансируя на льдине.
— Месье, это не единство. Это то, что вытаяло. Глядите, это же бутылка из-под нашего бордо! Мы выпили её в декабре и зарыли в сугроб, надеясь, что зима скроет следы.
— В этом и величие! — Маркиз вдохнул аромат прелой травы и залежалых портянок. — Весна — божественный ревизор. Она говорит: «Вы можете завоевать мир, но не спрячете пустую бутылку от солнца».
В этот момент из-под пласта льда прямо им под ноги выплыла дохлая крыса в окружении прошлогодних окурков.
— О, — Жан-Пьер брезгливо отступил. — Кажется, мир предъявил нам счет.
— Это философия! — Маркиз зачерпнул грязи краем плаща. — Жизнь — это когда ты любуешься золотым лучом, стоя по колено в этом бесконечном merde.
За забором избы стоял дед Митрич. Он опирался на вилы и наблюдал, как двое промокших французов кланяются навозной куче.
— Гляди-ка, припекло, — пробасил Митрич. — Вылезли, сердешные. Окурки галльские да господа ихние — всё в одну цену по весне.
Маркиз элегантно махнул рукой:
— О, селянин! Скажите, это ли есть загадочная русская душа? Это сочетание небес и... этого ландшафта?
Митрич сплюнул и прищурился:
— Душа у нас, барин, как баня: сначала в копоти изваляешься, потом веником отходишь. А это не философия. Это обычный март. Вы б от плетня отошли, а то сейчас с крыши «истина» потечет — аккурат на перья ваши.
В этот момент с крыши со звуком «шлеп!» съехал пласт тяжелого снега, накрыв сапоги маркиза и похоронив остатки французского лоска.
— Вот и всё единство, — подытожил Митрич. — Небо — божье, солнце — общее, а грязь — наша, родная. Привыкай, мил человек: весна либо тебя радует, либо в лужу сажает. Третьего не дано.
Митрич ушел за дровами, а маркиз остался стоять, чувствуя, как в левом сапоге хлюпает та самая «жизненная правда».
#рассказы, #проза, #автофикшн