Осенью 1949 года в камере Лубянской тюрьмы сидела беременная женщина. Следователь требовал подтвердить, что Борис Пастернак является агентом английской разведки.
Она молчала, а через несколько дней у неё случился выкидыш.
В это время автор будущего «Доктора Живаго» ужинал с женой на даче в Переделкине и жаловался в письмах друзьям, что «милая печаль его попала в беду».
Печаль...Именно так он выразился в письме к Ариадне Эфрон, дочери Цветаевой.
Ариадна сама в ту пору была в ссылке, в Туруханске, и Пастернак написал ей осторожно, как писали тогда все, кто ещё не разучился бояться: «о себе нечего рассказывать, всё по-старому, только милая печаль моя попала в беду, вроде того, как ты когда-то раньше».
Ариадна поняла с полуслова, читатель тоже, надеюсь, поймёт, что «печаль» на языке поэта означала живую женщину с ребёнком в утробе, которую в тот момент допрашивали ночами на Лубянке.
Но давайте по порядку. Хотя нет, по порядку как раз не получится. Потому что в этой истории нет никакого порядка, одна сплошная каша из любви и вины, трусости и гениальности. Начну с того, как они вообще встретились.
Конец сорок шестого года, Москва, редакция «Нового мира» на Малом Путинковском.
Ольга Ивинская заведовала там отделом начинающих авторов. Ей тридцать четыре, но судьба к тому времени уже прошлась по ней основательно.
Первый муж ушёл из жизни в тридцать девятом, второй сгорел от болезни тремя годами позже. На руках дочь Ирина и сын Митя. Жили они впятером в коммунальной квартире в Потаповском переулке, с матерью и отчимом.
Пастернаку шёл пятьдесят седьмой год. По литературным делам он часто заглядывал в редакцию, и в один из таких визитов увидел Ольгу. Она потом опишет этот момент в своей книге «В плену времени» так, что и через десятилетия чувствуется, как у неё перехватило дыхание. Взгляд, по её словам, был «требовательный, оценивающий, мужской», и спутать его значение было невозможно.
«Пришёл человек, действительно необходимый мне», - записала она.
Дальше всё покатилось быстро; прогулки, разговоры, стихи, прочитанные вслух на московских бульварах, и очень скоро то, что в советских анкетах стыдливо называли «близкими отношениями». Ольга была свободна, а Борис Леонидович нет.
И здесь, читатель, нам придётся сделать шаг назад, потому что без Зинаиды эту историю понять невозможно.
Зинаида Николаевна Нейгауз (девичья фамилия Еремеева) происходила из военной семьи, где отец был генералом русской армии, а мать итальянкой. Первым мужем Зинаиды стал Генрих Нейгауз, один из лучших пианистов своего поколения, профессор Московской консерватории.
Красавица с суровым лицом, прекрасная мать и хозяйка, женщина практичная. Анна Ахматова (которая вообще мало кого жаловала) называла Зинаиду «воплощённым антиискусством» и говорила, что «сойдясь с ней, Борис перестал писать стихи». Отзыв злой, но по-ахматовски точный.
Пастернак увёл Зинаиду у Нейгауза в 1930-м, на даче под Киевом, куда несколько дружеских семей приехали на лето. Увёл жену друга, человека, которого сам боготворил и чью музыку обожал.
— Когда наутро он ушёл, я написала Генриху письмо, - вспоминала Зинаида. - Считала, что молчать было бы подлее, чем сказать правду.
Письмо догнало Нейгауза в день концерта. По рассказам людей из его окружения, он прервал выступление, опустил крышку рояля, сидел несколько секунд неподвижно и заплакал. Зал притих, никто не понял, что произошло.
Два года длилась мука, Зинаида то уходила к Пастернаку, то возвращалась к мужу. В феврале 1932-го, когда она в очередной раз решила остаться с Нейгаузом, Борис Леонидович явился к ним в квартиру и предпринял попытку отравления.
«Меня спасло то, что она на войне была сестрой милосердия», - писал он потом кузине Ольге Фрейденберг.
После двух лет метаний Зинаида всё же сделала выбор. В 1932-м она стала Зинаидой Пастернак. Обустроились они в квартире на Волхонке, потом переехали в Лаврушинский переулок, получили дачу в писательском посёлке Переделкино.
В 1938-м Зинаида родила сына Леонида. Она вела дом железной рукой, выстроила вокруг мужа крепость из чистых скатертей, протопленных печей и горячих обедов. Борис Леонидович работал за двоих, и переводы Шекспира и Гёте кормили семью лучше, чем собственные стихи.
Но в 1945-м случилось горе, от тяжёлой болезни умер Адриан, старший сын Зинаиды от Нейгауза, и этот удар (ему было всего двадцать лет) что-то надломил в семье. Зинаида призналась позже, что «близкие отношения стали казаться ей кощунственными». Супруги отдалились друг от друга. Их связывали привычка и чувство долга, но любовь, как кислород из комнаты, куда-то утекла.
Вот в этот-то зазор и вошла Ольга Ивинская.
Пастернак разрывался. Знакомым он говорил об этом почти без утайки, и Ивинская (которая вообще обладала цепкой памятью на чужие слова) записала одно из таких признаний дословно:
«Я весь, и душа моя, и любовь, и моё творчество, всё принадлежит Олюше. А Зине, жене, остаётся один декорум, но пусть он ей остаётся, я ей так обязан».
Декорум! Для Ольги, которая любила этого человека и от которой он не мог оторваться, это звучало так, будто ей досталась душа, а жене оставлен фасад. Зинаида же слышала ровно обратное, что любовнице воздушные замки, а ей живой муж.
Зинаида Николаевна, женщина негнущаяся, сформулировала свою позицию коротко. Фраза её разлетелась по московским гостиным:
«Брошенной женой Пастернака я не буду. Я буду только его вдовой».
И все, кто знал эту женщину с тяжёлой красотой генеральской дочери, понимали, что так и будет.
Ольга тоже не собиралась отступать. Она назвала его своим «жизненным дыханием». Он в ответ написал ей стихи из тетради Юрия Живаго и называл её «Лара моего романа». Но уйти от Зинаиды не решался. По воспоминаниям Ивинской, однажды он сказал ей прямо.
— Расставание было бы ложью, - сказал он, глядя в сторону. - Я привязан к тому, что выстроил, и ломать это у меня не хватит духу. Но заботиться о тебе буду, пока жив.
Ольга потом скажет, что эти слова прозвучали как приговор. Между двумя женщинами (одна по правую руку, другая по левую) поэт прожил четырнадцать лет. Уйти к Ивинской не мог, бросить её тоже не мог.
Читатель, надеюсь, простит мне грубоватое сравнение, но это напоминало буриданова осла, если б у осла к тому же был талант к стихосложению.
Вот только в октябре 1949-го этот треугольник развалился самым страшным образом.
6 октября 1949 года за Ольгой Ивинской пришли. Обыск в квартире в Потаповском переулке, изъятие всех материалов, связанных с Пастернаком (рукописи и письма, книги с дарственными надписями). Лубянская внутренняя тюрьма, одиночная камера. Следователь Анатолий Семёнов, ночные допросы, а над ним сам министр госбезопасности Абакумов, который лично вызывал Ивинскую на беседы.
Все допросы, как вспоминала потом Ольга, вертелись вокруг Пастернака. Требовали признать, что он шпион, что готовил побег за границу, что работал на английскую разведку.
Ночные допросы, методы устрашения, которые практиковались на Лубянке, всё это подорвало её здоровье, и она потеряла ребёнка. О своей беременности Ивинская узнала уже за решёткой; на воле не успела, а на Лубянке стало поздно. Шёл шестой месяц.
Пастернак потом написал о её аресте слова, от которых трудно отделаться:
«Её посадили из-за меня, как самого близкого мне человека, чтобы на мучительных допросах добиться от неё оснований для моего преследования. Её геройству и выдержке я обязан своею жизнью».
Проще говоря, она молчала на допросах, и потому его не тронули. Он это знал и жил с этим знанием.
Особое совещание при МГБ влепило ей пять лет общих лагерей с дивной формулировкой «за близость к лицам, подозреваемым в шпионаже». Через Бутырку и пересыльную тюрьму Ольгу этапировали в Потьму, в мордовские леса, где она работала в колхозной бригаде.
А его рукописи, забранные при обыске из её квартиры, уже к весне пятидесятого аккуратно доставили обратно в Переделкино (какая деталь, читатель; бумаги вернули, а женщину нет).
Борис Леонидович, узнав об аресте, немедленно взял на себя заботу обо всех, кто остался без Ольги. Мать с парализованной тёткой, отчим-астматик, двое малолетних детей. Дочь Ольги Ирина вспоминала потом, что именно Пастернаку они «обязаны бедным, трудным, но всё-таки человеческим детством», что он приносил деньги и подарки, водил в театр, дарил книги.
И в те же самые годы он заканчивал «Доктора Живаго», где Лара (героиня, в которой знакомые узнавали Ивинскую) проходила свой крестный путь с теми же чертами жертвенности и силы.
Однажды, вспомнив историю «Фауста» (которого как раз переводил), Пастернак обронил:
«Вторая часть Фауста вышла у меня по-настоящему, всё было и Гретхен в тюрьме, и мёртвый ребёнок...» Прозвучало это жутковато.
Ольгу освободили в апреле 1953 года, по первой послесталинской амнистии. Они снова были вместе. Она сняла крохотную комнатку с террасой в деревне Измалково, по другую сторону Самаринского пруда от Переделкина. Пастернак приходил к ней каждый день; его узнавали издалека по неизменной кепке, резиновым сапогам и грубому плащу. Ночевал и работал на Большой даче, у жены, но жил (в том смысле, в каком это слово значит что-то настоящее) у Ивинской.
Не скрою от читателя, что в самом начале пятьдесят девятого Пастернак вроде бы собрался с духом и объявил Ольге, что уходит от Зинаиды. Ивинская воспряла. Но Борис Леонидович продержался несколько дней и отступил. Ольга потом говорила с горечью, что «нуждалась в защите его именем и заслужила её», и что будь она законной женой, власти не посмели бы тронуть её во второй раз.
А до этого случилась Нобелевская премия, и мир перевернулся. 23 октября 1958-го Стокгольм объявил, что Пастернак стал лауреатом. Радость продержалась считанные часы. Уже в тот же день к нему на дачу приехал Константин Федин, сосед по Переделкину, секретарь правления Союза писателей и (что в данном случае важнее) старый приятель. Поднялся прямо в кабинет, минуя Зинаиду на кухне.
— Борис, ты должен немедленно отказаться от премии, - сказал Федин, стоя у двери. - Если не откажешься, последствия непредсказуемы.
Пастернак отказался отказываться. Тогда началась травля, какой советская литература ещё не знала! Исключение из Союза писателей, в «Правде» появился фельетон Давида Заславского, где роман был назван «литературным сорняком». Газеты печатали гневные письма рабочих и колхозников (которые романа, само собой, не читали).
А на Пленуме ЦК ВЛКСМ молодой комсомольский вожак Владимир Семичастный (через три года он возглавит КГБ) заявил, что даже свинья «не гадит там, где кушает», а Пастернак нагадил. Фраза была подсказана Хрущёвым, но произнесена с такой искренней злобой, что авторство уже не имело значения.
Ивинская всё это время была рядом с поэтом. Помогала составлять письма и вести переговоры с чиновниками, держала связь с иностранными корреспондентами.
По воспоминаниям Ольги, Пастернак написал Хрущёву, умоляя не высылать его из страны:
«Выезд за пределы моей Родины для меня равносилен смерти».
Премию он вернул, друзья исчезли.
«Создалось чувство, что мы в загоне», - вспоминала Ольга.
Веселого во всём этом мало, а дальше стало совсем скверно.
Травля подорвала и без того некрепкое здоровье Пастернака. 30 мая 1960-го его не стало - тяжёлая болезнь, семьдесят лет. Похоронили 2 июня на переделкинском кладбище. Ивинскую к умирающему на дачу не допустили (Зинаида Николаевна держала оборону до последнего).
Ольга писала ему записки, передавала через знакомых, их набралось больше двадцати, но увидеться им уже не довелось.
Почему же он так и не ушёл? Добавлю от себя, что после всего прочитанного об этой истории ответ вышел до обидного простой. Пастернак был человеком долга и вины. Он увёл Зинаиду у друга, сломал две семьи, из-за неё пытался свести счёты с жизнью.
Чувство вины перед женой въелось в него, как ржавчина. Да и Зинаида стояла стеной; она обеспечивала быт, крышу над головой, порядок, без которого Пастернак попросту не мог работать. Он боялся разрушить то, что имел, даже понимая, что потерял нечто бо́льшее.
«Что-то должно ей остаться». У человека, переведшего «Гамлета» на русский язык, решимости хватало только на рифмы.
Не прошло и трёх месяцев после его смерти, как 16 августа 1960-го за Ивинской пришли снова. (Уже на следующий день после похорон, 3 июня, у неё изъяли рукопись последней, незаконченной вещи Пастернака «Слепая красавица», которую он подарил Ольге и её детям.)
Теперь обвиняли в контрабанде. Деньги за зарубежные издания «Доктора Живаго», завещанные Пастернаком Ольге, переправлялись в Советский Союз окольными путями, через иностранцев и чёрный валютный рынок. На суде Ивинская старалась прикрыть имя покойного поэта и взяла на себя больше, чем следовало.
Ей влепили восемь лет исправительных лагерей. Её дочери Ирине дали три года. Колония на станции Невельская, под Тайшетом. Ивинской было сорок восемь. Из лагеря она писала подруге Люсе Поповой, что «часто говорила Боре, чуть он заговорит о смерти, не подстрой мне такого свинства!»
Вышла она досрочно, осенью 1964-го, когда Хрущёва уже сняли и ветер слегка переменился. Полную реабилитацию получила только через двадцать четыре года, в 1988-м.
К тому времени ей было семьдесят шесть, и она успела написать книгу воспоминаний «В плену времени», изданную сперва в Париже, а потом и в России. В середине девяностых, совсем уже немолодая и больная, Ольга Всеволодовна повторяла:
«Мне 82 года, и я не хочу уйти из жизни оскорблённой и оплёванной».
А в декабре 1989-го случилось то, чего Пастернак не дождался. Сыну поэта Евгению в Стокгольме торжественно вручили Нобелевскую медаль.
Шведская академия объявила отказ тридцатилетней давности вынужденным и недействительным. Ивинской на церемонии не было, её и не звали. Она доживала свой век в квартире у Савёловского вокзала (купленной, к слову, на завещанные Пастернаком гонорары). Умерла 8 сентября 1995 года, на восемьдесят четвёртом году жизни. Похоронили Ольгу на переделкинском кладбище, куда при жизни Пастернака её не приглашали.