Васильевич
Максима призвали в сорок втором, он считал себя не совсем пригодным к военной службе из-за возраста, лет-то всего семнадцать, и из-за роста. «От горшка два вершка» - так про него в селе говорили. Пройдя скоротечную подготовку, юноша убыл на фронт. Вопреки его представлениям, что он прямо сегодня пойдёт в бой, Максима назначили на хозяйственную службу в артиллерийскую батарею. Оружие ему, конечно же, дали – это была трёхлинейка с разбитым осколком прикладом, стреляла ли она, никто не знал.
Служба шла, но не так как ожидал Максим. В его обязанности входили кормёжка основной тяговой силы артиллеристов - лошадей, и поиск той самой кормёжки.
Июль 1943 года, Максим вместе с взводом убыл для заготовки свежей травы. СкАжите: «А почему нельзя было лошадей на поле выгнать?». Это было удобно, но небезопасно. Противник прекрасно понимал, что бесхозные лошади по полям не ходят, поэтому немецкие лётчики устраивали налёты, расстреливая животных из пулемётов.
Накосили травы, уложили её на две телеги и повезли к оголодавшим коням и кобылам. Вот тут и налетели немецкие стервятники. Два вражеских самолёта пошли в атаку на бреющем. Чистое поле, укрыться негде. Максим подлез под телегу, выставил из-под неё ствол винтовки. Вторым налётом немцы спустились ещё ниже к земле. Несколько очередей их пулемётов подняли в воздух куски дёрна, а одна пуля попала в ступицу переднего левого колеса вверенной Максиму телеги.
Начался третий налёт, Максим уже был к нему готов, держал на прицеле первый самолёт. Как учили, затаил дыхание и медленно нажал на спуск. От немецкого самолёта что-то отлетело, фрицы взмыли вверх, уходя из-под огня.
По совету Максима вместо колеса телеги приладили молодую берёзку как лагу, привезли траву лошадям. Вечером пришёл командир батальона майор Моторыкин, нашёл Максима.
«За сбитый я тебе тот самолёт засчитать не могу, но своими действиями ты прекратил вражескую атаку! Молодец! С завтрашнего дня ты в роте охраны батареи, за травой больше не поедешь», - сказал Моторыкин, уходя, пожал руку Максиму.
Рота охраны была почти вся из бойцов, кто был легко ранен или после госпиталя, кто бежать в атаку не имел физической силы. Максим, как и все, копал укрытия для пушек, углублённые места хранения боеприпасов, ходы сообщения, ну и как без этого – отхожие места. Вот тебе и охрана!
Август сорок третьего, со всех сторон гремело и сверкало, Красная армия пошла в наступление. Батарея получила приказ занять новую позицию. Максим вместе со всеми складывал на телеги ломы, лопаты, кирки. Взвод старшины Хомутова ушёл вперёд, ему нужно было найти новое место для артиллеристов. И тут новость: «Хомутов попал в окружение!».
Приказ от командира был простой: «Отбить бойцов!». Шестнадцать красноармейцев ушли в темноту, ничего не видя под своими ногами.
Максим шёл первым, немцы по ним не стреляли, может, не ожидали атаки, а может просто не видели их, ночь то темнее сажи была. Спрыгнули красноармейцы в траншею, она всего по пояс была. Максим из своей винтовки уничтожил двух немецких солдат из числа охраны пленённого взвода старшины. Пока их вытаскивали, немцы пошли в атаку. Максим установил вражеский пулемёт на бруствер, развернув его в сторону фрицев. Когда закончились боеприпасы, Максим вернулся в роту, его встречали как Героя.
Пришло пополнение, в котором был односельчанин Максима. Первое что он сделал, стал искать друга детства, ходил по траншеям, расспрашивая бойцов. Гость нашёл Максима, тот спал, укрывшись шинелью.
- Привет, земляк! Максим! Не узнаёшь? – спросил односельчанин, видя, что ему не отвечают.
- Для кого Максим, а кому Васильевич! Отдыхает человек, не мешай! – сказал старшина, глядя на гостя.
- Так лет ему сколько?! Рановато ещё отчиствовать! Чего он такого сделал? – возмутился земляк Максима.
- Сделал! – старшина отложил автомат в сторону, - иди отсюда или в рукопашную сойдёмся?!
Ёжик
Разведчики лежали на нейтральной полосе, а почему лежали? А потому что были уверены, что поле перед ними заминировано противником.
- Степаныч, может, обойдём эти чёртовы мины, - спросил один из них командира группы.
- Пока обходить будем, время потеряем, и к рассвету до села не доберёмся. Проход надо искать!
- Ага, пузом на мину!
- Надо и пузом ляжем! Где Лапин?
- Тут я командир, - разведчик подполз ближе.
- Приказывал же рядом со мной быть!
- Так я и был, а тут вот, - разведчик раскрыл вещмешок, но в темноте не было видно, что там находится.
- Мне на твоё исподнее смотреть не хочется! – командир разведгруппы был недоволен поведением подчинённого.
- А Вы присмотритесь, а лучше потрогайте, - шутливым тоном посоветовал боец.
Старшина Кривда сунул руку в вещмешок и тут же её отдёрнул.
- Ты чего колючек с проволоки набрал?!
- Нет, это ёжик, - бойца явно забавляла ситуация.
- Ты где его взял?!
- Он в воронку упал, выбраться не мог, я его спас. Не бросать же животное в беде?! - оправдывался Лапин.
- Ты до войны не в зоопарке работал?
- Не, я в рыбсовхозе.
- У нас другая задача, и что-то я не помню приказ командования спасать ежей. На кой он нам сдался? – командир нервничал.
- А проводником для нас будет. Животные опасность чувствуют нутром или по запаху, я точно не знаю. Вперёд его пустим, пусть дорогу показывает.
- Вот удумал! - раздалось за спиной командира, - ёжика в сапёры определить. Самим надо проход делать.
- А я вам говорю, что с ёжика толк будет. Смотрите.
Лапин выпустил колючего наружу, тот замер, осматриваясь.
- Ну, и чего?
- Сейчас, сейчас, - Лапин подтолкнул ежа в сторону, которая нужна была разведчикам.
Ёж сделал несколько неуверенных шагов, а потом пошёл по невысокой траве, обходя кусты.
- Твой проводник, тебе и первым за ним ползти, - приказал старшина Лапину.
- И поползу. Вы только верши по дороге ставьте, нам ведь ещё назад возвращаться.
Лапин уверенно полз за ежом, группа в двух метрах сзади. Всё, прошли. Разведчики улыбались, шёпотом хвалили ёжика. Лапин снова положил ежа в вещмешок.
- Ты что воевать с ним собрался? – пошутил кто-то из разведчиков.
- Раз помог, и второй раз поможет, - ответил Лапин.
Группа задачу выполнила, взяла «языка», обратно возвращалась тем же путём, ориентируясь на ветки, которые оставила, воткнув их в землю.
Ёж у разведчиков прижился. Выбил целый выводок мышей в землянке, ел сухари размоченные в воде, от кусочка тушёнки не отказывался. Спал в ногах у Лапина, признал за хозяина, хотя дикому животному это было несвойственно. А через неделю случилось чудо, ёж разродился, рядом с ним лежало пятеро голых, без колючек детишек.
- Так это баба! – воскликнул один из разведчиков, - а мы её на минное поле!
- Баба, не баба, а здорово выручила! Завтра уходим, нужно ей лёжку устроить, скоро зима, они в спячку впадают, - заметил Лапин.
Бойцы нарвали уже жухлой травы и сложили её в углу землянки. Вышла приличная скирда. Ежиха осмотрела её, и перетаскала туда свою ребятню.
- Смотри-ка, понравилось ей! – Лапин погладил колючку, та подняла нос к верху, - еды тебе здесь хватит, мышей достаточно. Прощай, ёжик!
Заговорённый
Слухи о младшем сержанте Борейко дошли до меня в июле 1944 года, я тогда после госпиталя прибыл в стрелковый полк. Готовилось наступление, нужно было выбить немцев из Прибалтики. С личным составом взвода познакомился быстро, поделился с бойцами папиросами, поговорили. Вот там мне и рассказали о Борейко. Другим словом, как «дурак» его никто не называл, хоть и был он командиром взвода. Бросался в самое пекло боя, куда даже муха опасалась залетать, и всё ему нипочём, даже ранен ни разу не был.
Вечером состоялось личное знакомство. Борейко пришёл в дом, где расположился взвод.
- Тоскуем, бойцы? – спросил он, закуривая.
- В бой охота, войну быстрее закончить, - отозвались ему.
- Закончим, и скоро, - ответил, выдохнув табачный дым, младший сержант Борейко.
- И откуда у Вас такая информация? – спросил я без всякого доверия.
- Просто знаю.
Младший сержант наслаждался табачком, а меня съедало любопытство.
- Говорят Вы заговорённый. Так? – спросил я.
- Так. Здесь все об этом знают.
- Слышал. А как это случилось? Я в такие дела не верю! – настаивал я на продолжении разговора.
- Мне пятнадцать лет было, пошли мы с ребятами зимой на реку, налима ловить. Я в полынью провалился, снегом её замело, не видно. Товарищи вытащили, но обморозился. Температура высокая, трясло вместе с кроватью, бредил, мать не признавал. Та позвала бабку, была такая в селе. Знала привороты, травы, кому на свече гадала.
- Так она лучше доктора была? – спрашивая, я едва сдерживал смех.
- У меня, боец, три класса за спиной. Кто лучше, кто хуже, судить не могу. Не перебивай, если мой рассказ услышать хочешь.
Я замолчал, тем более делать в этом момент было нечего, а за разговорами время пройдёт.
- Выходила она меня, - продолжил свой рассказ Борейко, - полегчало мне. На третий день я сам на двор ходил, нужду справлял. Спросил у матери: «Чем меня бабка лечила?», а она: «Какая разница, главное, что ты живой». Бабка та нашему агроному детей предсказала. Тот уже в сорока годах был, а ребятишек у них с женой нет. Сказала ему так: «Будет у вас двое мальчишек», - так и случилось, двойня родилась, мальчики.
- Враки! – сказал я, рассмеявшись, - а про Вас-то чего сказала?
- Сказала, что война будет, я живой останусь, даже не оцарапает.
- Вот Вы под пули и лезете?
- Лезу и не только из-за предсказания. Хватит болтать. Отдыхайте.
Может и правда Борейко был заговорённый, но до самого конца войны его не ранило, сам тому был свидетелем. Девятого мая я вместе со всеми праздновал Победу, хоть ещё и оставались фрицы, которые не сложили оружие и продолжали воевать. Десятого мая, к тому времени уже сержанта Борейко, насмерть сбил на Виллисе пьяный лейтенант. Вот такая история.
Старик
Трое с осторожность пробирались через разросшийся кустарник, ночь прикрывала их, но одна из деревенских собак учуяв гостей, подняла лай.
- Здесь, - идущий впереди указал на дом, у которого вот-вот должна была обвалиться крыша.
- Что здесь, товарищ старший политрук? – спросил у него шёпотом идущий сзади.
- Здесь дом отца Алексеева, тот говорил, что он человек надёжный. Басов, проверь.
Красноармеец, которому адресовался приказ, снял с плеча винтовку.
- Я мигом, - с готовностью ответил он.
- Мигом не надо, внимательно всё осмотри! – остановил его пыл старший политрук.
Вернулся Басов.
- Ждут нас. Пошли, - прошептал он.
Красноармейцы подошли к дому, оглядывались, прислушивались. Возле покосившейся калитки стоял человек, он махнул им рукой.
- Здравствуйте, - поздоровался старший политрук с хозяином дома, - мы с воевали с Вашим сыном, хорошее о Вас говорил.
- «Говорил»? Из него слова не вытащишь, а плохого я о себе никогда не слышал. Что с сыном, его женой?
- Иван погиб месяц назад, точно знаю. Про жену ничего не слышал.
Мужчина отвернулся от гостей, замер, простоял так минут пять.
- Какая у вас беда? – спросил он, придя в себя.
Голос мужчины был скрипуч как звук открывающейся двери, у которой давно не смазывали петли.
- Нам дальше идти надо, а груз мешает, - старший политрук показал рукой на станковый пулемёт «Максим», - бросить его нельзя, вот если бы у Вас на сохранение оставить.
- Оставляйте, спрячу, – согласился мужчина.
Филимону Петровичу на начало войны было уже за семьдесят, его сын с женой ушли на фронт, оставив ему на попечение внука пятнадцати лет. Бои шли совсем рядом с селом, а через две недели пришли немцы.
Спокойная жизнь, если её можно было так назвать, когда по твоей родной деревне ходит враг, закончилась для Филимона Петровича быстро. Уже через три дня его позвали в деревенскую комендатуру, которую немцы и их прихвостни – полицаи, устроили в доме, где раньше было колхозное правление.
- Вот что, старик, - начал с ним разговор немецкий офицер, - мы знаем, что в деревне о тебе хорошо говорят. Будешь старостой.
- Какой с меня староста, я с одной ногой едва в доме управляюсь?! – возразил Филимон Петрович, постучав об пол деревяшкой вместо правой ноги.
- Где ногу потерял? – спросил немецкий офицер, который довольно-таки неплохо говорил по-русски.
- Ещё на той войне, - уклончиво ответил Петрович.
- Обиды не держу, мой отец тоже тогда воевал. Староста! – утвердил своё решение немец.
Домой Филимона Петровича провожал полицай, он был из местных, Санька Шило, скрылся от призыва в Красную армию, а когда пришли немцы объявился.
- Петрович, соглашайся. Власть немецкая надолго пришла, всё зачтётся. У Матрёны дом большой, хочешь, тебе отдадим, и скотину её тоже? – уговаривал он Филимона Петровича.
- А с Матрёной что? – сквозь зубы спросил Петрович.
- А тебе какая разница? Бери.
- Нет. Своего хватает.
Егор ходил вокруг деда кругами, тот сидел за столом, положив голову на руки.
- Деда, плохо? – спрашивал он, подливая в кружку травяного чая.
- Плохо, Егорушка. Очень плохо! Старостой немцы меня назначили. Деревенские ненавидеть будут.
- Папка с войны вернётся, всем по пуле раздаст! – крикнул парнишка.
- Нет, внук, твоего папки. Погиб.
Егор лёг на широкую скамью, его плечи вздрагивали, плакал парень.
Двадцать второго сентября 1942 года в деревню приехали три грузовика, из их кузовов доносился детский плач. Немецкие солдаты, сидящие в них, что-то там пели на своём. Главный полицай объявил, что деревенских детей нужно вывозить в Германию, в выражениях не стеснялся. Коснулось это и Филимона Петровича, его внука Егора тоже посадили в грузовик.
- Я же староста, у меня есть привилегии, оставьте внука! – крикнул Петрович старшему полицаю.
- Твоя привилегия, старик, только одна – ты ещё живой! – зло ответил тот.
Колонна машин спустилась в овраг, выезд из него был затруднён размытым последними дождями грунтом. Машины рычали моторами, но ни на метр не смогли продвинуться. С бугра, который находился справа от дороги, раздалась пулемётная очередь. Два грузовика пошли паром, пробили им радиаторы. «Ребята! Бегите! Бегите!» - кричал кто-то сверху, а потом снова стрельба. Дети выпрыгивали из грузовиков, немецкие солдаты стреляли в их спины. С бугра снова началась стрельба, теперь она была очень точной, машины горели, немецкие солдаты прятались в кустах, но и там их доставала пуля.
Бой закончился быстро. Немецкие солдаты окружили стрелявшего и забросали его гранатами. Немецкий майор осматривал то, что случилось.
- Наши потери? – спросил он лейтенанта.
- Погибших девять, раненых двенадцать, - доложил тот.
- Кто стрелял? Пятеро, десять их было?
- Один, господин майор, старик из деревни. Он там старостой был.