Весенний воздух Стамбула был тяжел от сплетен и дворцовых интриг. Стены Топкапы, казалось, давили на султана Ахмеда, напоминая о грузе ответственности и бесконечных докладах визирей. Взгляд повелителя все чаще устремлялся на северо-запад, туда, где среди холмов Фракии раскинулся старый Эдирне — город охоты и свободы.
Решение пришло спонтанно, но твердо. Он взял с собой лишь самую доверенную охрану и ту, что стала для него отдушиной в душном гареме — Бану Хатун.
Они выехали на рассвете, когда город еще спал, укутанный молочной дымкой над Босфором. Дорога до Эдирне заняла полтора дня.
· Первая ночь в пути: Они остановились в небольшом караван-сарае, перекрытом для посторонних. Султан отказался от пышных яств, и они ужинали простым ягненком на костре, запивая его айраном. Бану рассказывала ему истории о перелетных птицах, и султан Ахмед смеялся — искренне, как ребенок.
В Эдирне.
Их прибытие не было пышным. Султанский дворец в Эдирне встретил их тишиной и прохладой мраморных фонтанов. Но султану Ахмеду не сиделось в покоях.
На второй день они отправились на охоту в окрестные леса. Султан Ахмед, забыв о султанском достоинстве, гонялся за дичью, пока Бану ждала его на опушке, расстелив на траве шелковый коврик. Она наблюдала, как ее повелитель, раскрасневшийся и счастливый, спешивается с коня и падает рядом с ней в высокую траву.
— Здесь я не султан, — прошептал он, касаясь губами ее виска. — Просто Ахмед.
Вечерами они бродили по крытым базарам Эдирне. Султан, накинув простой плащ, превращался в купца, а Бану — в его жену, выбирающую шелка. Она торговалась с торговцами, пока Ахмед прятал улыбку в усы. Никто не знал, что этот человек с живыми глазами — тень Аллаха на земле, а его спутница — первая фаворитка, чье слово весит больше, чем приказы многих пашей.
· Прогулка у моста: Знаменитый мост через Тунджу. Они стояли на нем, глядя на воду. Бану, повинуясь порыву, развязала ленту, стягивающую ее волосы, и ветер растрепал темные пряди. Ахмед замер, пораженный ее красотой, такой естественной и далекой от вычурности дворцовых церемоний.
— Я хочу, чтобы ты всегда была такой, — тихо сказал он. — Хорошей, доброй, искренней.
СТАМБУЛ
Серый рассвет едва пробивался сквозь решетки на окнах гарема, когда служанка по имени Гюльбахар, потупив взор, вошла в покои Валиде Эметуллах султан. В руках она сжимала письмо, пришедшее с якобы из Старого дворца.
Гюльбахар была одной из многих — тихая, неприметная, с глазами, полными преданности. Никто не знал, что она преданная шпионка хранителя султанских покоев Ибрагима.
— Валиде султан, — голос Гюльбахар дрогнул, когда она протянула послание. — Простите, что тревожу. Из Старого дворца прибыл гонец. Говорит, дело не терпит отлагательств.
Эметуллах султан, взяла письмо, и Гюльбахар замерла, наблюдая за тем, как меняется выражение лица повелительницы. Она знала содержание. Она знала, что каждая строчка этого письма — кинжал, заточенный в мастерской самого Ибрагима аги.
В письме говорилось:
Отчаявшаяся мать шехзаде Махмуда, заточенная в Старом дворце, умоляла Валиде султан. Опасная болезнь скрутила её тело, и, чувствуя приближение смерти, она просила об одном — взглянуть в глаза сыну, обнять его в последний раз. Слова были полны боли и слепой материнской любви.
— Бедная женщина, — прошептала Эметуллах султан, отрывая взгляд от бумаги. — Даже в Старом дворце болезни не щадят никого.
— Гонец ждет ответа, Валиде султан, — тихо напомнила Гюльбахар, склоняя голову, чтобы скрыть блеск в глазах.
Рядом стоящие Афифе калфа и Джафер ага задумчиво взглянули на свою госпожу. Эметуллах султан дала им прочитать письмо, сказав:
- Для начала нужно проверить достоверность письма.
Джафер ага кивнув, ей ответил:
- Вы правы, госпожа. Возможно это ловушка. Нельзя отправлять нашего шехзаде.
В этот момент в душе Эметуллах султан боролись жалость и осторожность.
— Если это правда, — наконец решила Валиде. — Если Аллах призывает её, грешно лишать их последней встречи. Гюльбахар, ступай.
— Вы так милосердны, Валиде, — поклонилась Гюльбахар, пятясь к выходу.-
Как только дверь за ней закрылась, маска слетела с лица Гюльбахар. Она скользнула в тень, торопливо пересекла внутренний двор и юркнула в неприметную дверь, ведущую в покои, которые часто посещал Ибрагим ага.
— Письмо доставлено, — выдохнула она, кланяясь перед Ибрагимом агой. — Валиде султан растаяла. Она уже говорит о милосердии.
Ибрагим-ага, сидевший вполоборота к окну, чуть заметно улыбнулся. Он не проронил ни слова благодарности, лишь протянул руку и бросил на пол тяжелый кошель с золотом.
— Ты знаешь, что делать дальше, — его голос был подобен скольжению змеи по камню.
Гюльбахар подняла золото и исчезла так же бесшумно, как появилась.
Она не знала всего замысла. Ей не нужно было знать, что мать шехзаде Махмуда вовсе не больна, а письмо — искусная подделка, написанная рукой писца Ибрагима. Ей не нужно было знать, что этот визит станет последним для юного шехзаде. Её дело — маленькая шестеренка в большом механизме смерти.
Вернувшись в гарем, Гюльбахар встала на молитвенный коврик, склонив голову в притворном смирении. Никто из проходящих мимо евнухов не мог и подумать, что эта благочестивая девушка только что подписала смертный приговор наследнику престола, даже не запачкав рук.
А в покоях Валиде-султан уже горели свечи. Эметуллах султан сидела на низкой софе, теребя в руках письмо из Старого дворца. Слова матери шехзаде Махмуда все еще жгли ей пальцы: «Умоляю Вас, валиде султан... Дайте увидеть сына перед смертью...». Сердце Эметуллах султан, знавшей горечь разлуки с собственным ребенком, отзывалось на эту мольбу. Но разум... разум опытной женщины, пережившей не одну дворцовую бурю, кричал об осторожности.
— Слишком вовремя, — прошептала она одними губами, глядя на пляшущий огонек свечи. — Слишком жалостливо.
— Джафер, — голос Эметуллах султан звучал ровно, но в нем чувствовалась сталь. — Мать шехзаде Махмуда при смерти. Или говорит, что при смерти.
Она сделала паузу.
— Я хочу, чтобы ты отправил туда человека. Самого надежного. Самого незаметного. — Эметуллах султан пристально посмотрела на Джафера. — Ты меня понимаешь? Не гонца с поклоном, а глаза. Который посмотрит и увидит правду.
Джафер Ага кивнул, не задавая лишних вопросов. Он понимал лучше других: в игре престолонаследия болезнь может оказаться притворством, а мольба о встрече — ловушкой.
— У меня есть такой, госпожа. Бекмет ага из числа черных евнухов. Он верный раб.
Она протянула Джаферу письмо, но, когда он потянулся за ним, вдруг сжала бумагу в кулаке, не отдавая.
— Пусть твой человек узнает: действительно ли она больна? Кто ее лечит? Кто входит к ней в покои? Не привозил ли кто ей недавно письма или подарки? — Валиде султан понизила голос до шепота. — И самое главное, Джафер. Пусть он посмотрит в глаза этой женщине. В глазах смерть не подделаешь.
— Слушаюсь, госпожа, — Джафер Ага взял письмо, поклонился и попятился к выходу, но Эметуллах султан остановила его жестом.
— Подожди. — Она на мгновение прикрыла глаза, словно принимая трудное решение. — Если выяснится, что она действительно при смерти... Если глаза не лгут... тогда я сама поеду в Старый дворец. И возьму с собой шехзаде Махмуда. — Она вздохнула. — Но если это обман...
В воздухе повисла тяжелая тишина. Джафер Ага знал, что бывает с теми, кто обманывает Валиде-султан.
— Ты понял меня?
— Да, госпожа. Мой человек выедет с первыми петухами. А вернется — и сразу предстанет перед Вами.
— Хорошо. Иди.
Джафер Ага поклонившись, вышел. Эметуллах султан осталась одна, глядя на догорающую свечу.
— Будь ты проклят, Ибрагим, если это твои игры, — прошептала она в пустоту. — Будь ты проклят, а я буду проклята, если позволю тебе и дальше плести паутину вокруг моего сына.
Она не знала, что Ибрагим ага уже опередил ее на один ход. Что в Старом дворце тоже есть свои "немые слуги", и что настоящая мать шехзаде Махмуда действительно больна — только болезнь эту звали не хворью, а страхом и тоской по сыну, которые давно уже точили ее изнутри сильнее любой чахотки.
Бекмет ага отправился в путь, не ведая, что становится свидетелем начала конца одного из шехзаде.
Махпери торопливо шла по длинному коридору гарема, прижимая к груди сверток с вышивкой. День только начинался, и воздух еще хранил прохладу мраморных стен. Девушка мысленно перебирала узоры, когда впереди послышался легкий шелест тяжелых тканей и переливчатый смех.
Михришах Хатун приближалась в сопровождении двух служанок, словно ладья, скользящая по спокойным водам. Вторая фаворитка падишаха была прекрасна той холодной, отточенной красотой, которая не нуждается в лишних украшениях. Ее платье из персидского шелка переливалось в утреннем свете, падающем из высоких окон, а тяжелые светлые косы, уложенные в прическу, открывали точеную шею.
Коридор сузился. Разойтись, не заметив друг друга, было невозможно.
Махпери остановилась за пару шагов до фаворитки, опустила руки со свертком вдоль тела и склонилась в глубоком, но исполненном достоинства поклоне. Ее голос прозвучал чисто и ровно, без тени подобострастия или страха:
— Доброго утра. Да будет легким ваш день и милостив к вам Повелитель.
Вторая фаворитка приостановилась. Ее темные, слегка удлиненные сурьмой глаза скользнули по фигуре Махпери — оценивающе, цепко, но без открытой враждебности. Легкая улыбка тронула губы Михришах, но глаза остались холодными, как вода в дворцовом бассейне на рассвете.
— Ах, Махпери, — протянула она чуть насмешливо, но в то же время дружелюбно. — Та, что привлекла внимание нашего повелителя.. Я слышала о тебе. Говорят, вышиваешь как никто другой.
— Стараюсь угодить госпоже, — Махпери взглянула на нее. — Это всего лишь скромное умение.
— Скромность украшает девушку, — Михришах сделала шаг ближе, и аромат ее духов — тяжелых, с нотками розы и амбры — окутал Махпери. — Особенно ту, что не забывает свое место.
В этих словах не было прямой угрозы, но Махпери услышала предупреждение. Она подняла глаза ровно настолько, чтобы встретить взгляд Михришах, но не вызвать гнев.
— Я всего лишь исполняю волю тех, кто стоит выше, Михришах Хатун, — тихо, но твердо ответила она. — Как и вы, наверное, когда-то.
На мгновение в глазах второй фаворитки мелькнуло что-то похожее на удивление — или уважение. Эта новенькая не лебезила и не дрожала. Держалась с достоинством, не роняя себя, но и не вызывая на ссору.
Михришах чуть склонила голову набок, изучая Махпери, словно оценивая, насколько та опасна. Затем улыбка стала чуть теплее — или Махпери это только показалось.
— Что ж, ступай, — фаворитка великодушно махнула рукой, унизанной перстнями. — Пусть твоя игла и дальше радует глаза старших. А Аллах хранит тебя в этих стенах.
— Благодарю, Михришах Хатун. Счастливого пути.
Махпери выпрямилась и сделала шаг в сторону, прижимаясь спиной к холодной стене, уступая дорогу фаворитке и ее свите. Михришах проплыла мимо, даже не взглянув больше в ее сторону, но одна из служанок оглянулась и окинула Махпери любопытным взглядом.
Когда шелест тканей стих в отдалении, Махпери перевела дыхание. Ладони ее вспотели, но лицо оставалось спокойным. Она знала: в гареме каждая встреча — это либо шаг вперед, либо падение. Сегодня она не упала.
Она продолжила путь, а в голове уже прокручивала каждое слово, каждый взгляд Михришах Хатун.
«Она сильна, — подумала Махпери. — Но у нее есть слабость — она слишком уверена в своей красоте. Красота увядает. Ум — никогда».
В этот момент в дальнем конце коридора мелькнула тень. Гюльбахар, служанка, якобы спешащая по делам, на самом деле неслышно скользила следом, запоминая каждую деталь этой встречи для своего настоящего господина — Ибрагима аги.
Человек Джафера Аги, которого звали Бекмет ага, выехал из ворот Топкапы задолго до рассвета. Черный евнух, числившийся в дворцовых реестрах как сборщик лекарственных трав, он вел мула с пустыми корзинами — примета мирного человека, не везущего ничего ценного.
Дорога до Эдирне была ему знакома. Сначала прибрежная полоса, потом холмы, редкие деревушки и, наконец, пустынный участок пути, где старая римская дорога сужалась, зажатая между скалистым склоном и оврагом, поросшим диким терновником.
Бекмет ага ехал не спеша, покачиваясь в такт шагам лошади. Он не слышал, как затихли птицы. Не заметил, как тени отделились от скал.
Первая стрела вошла лошади в бок. Животное взвизгнуло, рухнуло на колени, и Бекмет ага, не удержавшись, покатился по пыльной земле.
Он попытался вскочить, но чья-то тяжелая рука уже прижимала его к земле. Ему сдавили шею. Он прохрипел:
- Кто вы? За что? У меня ничего нет!
— Мы знаем, что у тебя ничего нет, — раздался спокойный, даже ленивый голос. Человек в темном плаще, закрывающем лицо до самых глаз, наклонился над Бекмет агой. — Кроме того, что у тебя в голове. А это, брат, самый опасный груз.
Бекмет ага дернулся, пытаясь вырваться, но двое других навалились сверху, выкручивая руки.
— Значит так, — вздохнул главарь. — Тебя не должно быть в Старом дворце. Мать шехзаде Махмуда не больна. Жаль, ты не сможешь рассказать им ничего, даже если захочешь.
Бекмет ага затряс головой. В его глазах плескался ужас, смешанный с мольбой. Он клялся всеми доступными ему жестами, что никому ничего не скажет, что он просто травник, что он ни при чем.
— Верю, — кивнул человек в плаще. — Но мой господин не верит никому.
Он выпрямился и кивнул своим людям.
Бекмет агу подняли с земли. Он бился в их руках, как птица в силках, но силы были неравны. Двое держали, третий — тот самый главарь — вытащил из-за пояса тонкий, чуть изогнутый кинжал. Не боевой ятаган, а инструмент — тихий, точный, почти хирургический.
— Не бойся, — почти ласково сказал он, глядя в расширенные зрачки немого. — Ты не успеешь даже испугаться по-настоящему.
Удар пришелся под ребра, точно в сердце. Бекмет ага дернулся раз, другой и обмяк, повиснув на руках державших. Теплая кровь хлынула на пыльную дорогу, впитываясь в сухую землю темным пятном.
— В овраг его, — коротко приказал главарь, вытирая кинжал о полу плаща убитого. — И лошадь туда же. Чтоб к утру и костей не нашли.
Тела — человеческое и лошадиное — полетели в терновник, в глубокую промоину, где их скрыли ветки и наступающие сумерки. Кровь на дороге присыпали песком и забросали камнями.
Человек в плаще в последний раз оглядел место засады. Ничего не указывало на то, что здесь только что оборвалась чья-то жизнь. Обычная пустынная дорога. Обычный тихий вечер.
— Скажите господину, — бросил он своим людям, садясь на коня, — что птичка не долетела до гнезда.
Всадники растворились в сумерках так же бесшумно, как появились.
Той же ночью в покоях Ибрагима аги горела лишь одна свеча. Главный хранитель покоев сидел над бумагами, когда в дверь неслышно вошел его доверенный кетхуда.
— Дорога чиста, господин, — тихо доложил он. — Человек Джафера аги не доедет до Старого дворца. Никогда.
Ибрагим даже не поднял головы от бумаг.
— Хорошо.
Прошло три дня. Три долгих дня, наполненных тревогой и томительным ожиданием. Джафер-ага не находил себе места в покоях дворца Топкапы. Его гонец, отправленный в Старый дворец бесследно исчез, словно канул в воду Босфора.
Сердце старого грозного Джафера аги, наученного горьким опытом дворцовых интриг, ныло от дурных предчувствий. Известие о тяжелой болезни матери Махмуда не давало ему покоя. Понимая, что ждать больше нельзя и что, возможно, случилось непоправимое, Джафер-ага принял решение. Он сам отправится в Старый дворец.
Приказав оседлать лучшего коня и не взяв с собой многочисленную свиту, чтобы не привлекать внимания, Джафер-ага покинул стены Топкапы под покровом раннего утра.
Всадник скакал быстро, подгоняемый мыслями о шехзаде и его несчастной матери. Внезапно, когда лошадь поравнялась с густыми зарослями старого кипариса, воздух пронзил свист.
Джафер-ага не успел даже вскрикнуть. Острая, невыносимая боль обожгла левый бок. Стрела, пущенная чьей-то умелой и безжалостной рукой из тени деревьев, вошла глубоко под ребра.
Конь, напуганный не столько выстрелом, сколько резким движением седока, взвился на дыбы и рванул вперед. Ослабевшими пальцами Джафер-ага попытался удержать поводья, но силы оставили его. Мир покачнулся, потерял краски и звуки, слившись в один сплошной гул. Тело грузно рухнуло с седла на пыльную дорогу. Сознание угасло, погружая его в спасительную темноту, пока взмыленный конь уносился прочь, волоча поводья по земле.
Человек Ибрагима, бесшумно спустив лук, еще несколько мгновений всматривался в неподвижное тело, распластанное на дороге, а затем растворился среди деревьев, оставив Джафера-агу истекать кровью под равнодушным утренним небом.