— Не изображай из себя хорошую дочь, Лида. — мама сказала это так спокойно, будто попросила закрыть форточку. — Ты же всё равно не ко мне приехала. Тебе бумажки нужны.
Я стояла в её тесной прихожей с пакетом мандаринов и лекарств, и у меня в голове стучало одно: я же ехала сюда через пол-Москвы не за “бумажками”.
А через сутки я выбирала самый простой венок и понимала, что на похоронах, похоже, буду одна.
* * * * *
Мне тридцать с небольшим, у меня муж, дочка-школьница и работа, где всё держится на сроках и отчётах.
И есть ещё мама — Анна Павловна. Для моих сестёр она была “мамочка”, для меня — человек, который всю жизнь смотрел как на чужую.
Я привыкла жить без её тепла. Но, видимо, внутри меня до сих пор сидела маленькая девочка, которая всё ждала: вдруг однажды мама скажет что-то простое, человеческое.
С детства я помню одну вещь: дома нельзя было шуметь, смеяться громко, задавать лишние вопросы. Особенно мне.
Сёстры — Ирина и Наташа — могли спорить, капризничать, просить новое платье. Мама ворчала, но как-то… по-своему нежно.
А я — как будто всё время мешала.
— Лида, не крутись под ногами!
— Лида, ешь быстрее!
— Лида, не выдумывай!
Я не буду делать из себя святую. Я была обычным ребёнком: могла уронить кружку, опоздать, забыть дневник. Только мне за это прилетало так, будто я совершила преступление.
Однажды, помню, мне было лет десять. Я принесла из школы пятёрку по контрольной и, честно, летела домой, как на крыльях. В прихожей пахло жареной картошкой, сёстры хохотали на кухне. Я сунула тетрадь маме под руку:
— Мам, смотри!
Она взглянула мельком и сказала:
— Ну и что? Ирина в твоём возрасте и не такое приносила. Ты бы лучше полы вымыла.
И всё. Ни улыбки, ни “молодец”.
Я ушла в комнату, закрыла дверь и тихо плакала в подушку, чтобы никто не услышал. Потому что плакать тоже было “нельзя”.
У мамы была привычка накрывать стол по-разному. Сёстрам — кусок побольше, мне — “сколько останется”.
Не потому что еды не было. Просто… так выходило всегда.
— Мам, а можно мне ещё? — спрашивала я.
Она даже не поворачивалась:
— Сначала старшим. Ты потом.
Ирина могла влезть:
— Мам, да дай ей, чего ты…
— Не учи меня. — отрезала мама. — Она и так слишком много хочет.
Слова “слишком много хочет” прилипли ко мне намертво. Я долго думала, что желание быть любимой — это каприз.
К моменту, когда я заканчивала школу, сёстры уже были устроены: одна училась, вторая собиралась. У мамы находились деньги на дорогу, на одежду, на “чтобы было не хуже, чем у людей”.
А я мечтала поступить в медучилище. Я прямо видела себя в белом халате, хотя бы помощником — рядом с теми, кто спасает и поддерживает жизни.
Я собрала документы, села рядом с мамой вечером, когда она гладила бельё, и сказала тихо:
— Мам, мне надо подать бумаги в училище. Там вступительные скоро. Поможешь?
Она даже не оторвалась от утюга.
— Денег нет.
— Мам, но… я же… — и тут я запнулась. Это слово у нас дома звучало как лишнее.
Мама поставила утюг, посмотрела на меня так, будто я ей что-то должна:
— Иди работать. В магазин, на склад — куда возьмут. Сёстрам надо помогать, они у меня перспективные.
Я стояла и не понимала: это сейчас правда произнесли вслух?
— То есть мне… всё? — спросила я.
— Никто тебе ничего не обязан.
И вот тут, наверное, во мне что-то переключилось. Я впервые подумала не “как заслужить”, а “как выжить”.
Я уехала в Москву почти без денег. Притащила старый чемодан, ночевала у знакомой знакомых пару дней, потом нашла общежитие при колледже. Училась на специальность, которая казалась мне скучной, но давала шанс встать на ноги.
Сёстры звонили иногда:
— Лид, ты как?
— Нормально.
— Мама злая, что ты “выпендрилась”.
— Я не выпендрилась, я просто учусь.
— Ну ты же знаешь маму…
"Знаешь маму..." - эта фраза у нас была как оправдание всему.
Я работала, росла, потом устроилась в нормальную сеть магазинов, поднялась по должности. Муж появился позже. Он меня всегда слушал внимательно, без привычного “не выдумывай”.
Иногда он спрашивал:
— Лид, а мама твоя… она вообще с тобой по-доброму могла общаться?
Я пожимала плечами:
— Бывало... По-своему.
Хотя, если честно, “по-своему” означало “никак”.
* * * * *
Однажды вечером мне позвонила Наташа. Голос у неё был деловой, быстрый.
— Лид, маме плохо стало. Врачи были.
— Что значит “плохо”? — у меня аж ладони вспотели.
— Ну… приступ. Ей теперь нельзя нервничать.
— Кто с ней?
— Да соседка, Галина Михайловна, заходила.
— Наташ, вы поедете?
— Лид, ну ты же понимаешь… работа, дети.
— А Ирина?
— У неё командировка. Слушай, ну не начинай. Там всё под контролем.
Я села на край дивана и смотрела в одну точку. “Под контролем” — это когда чужая женщина приносит ей чай, а родные дочери живут дальше?
Муж вышел из кухни:
— Что случилось?
— Маме плохо.
— Поезжай. Я с дочкой побуду.
Я кивнула и пошла собирать сумку, будто на автомате. И внутри меня шло два разговора сразу. Первый — взрослый: надо поехать, это правильно. Второй — детский: зачем? она же снова скажет, что я только мешаю.
Я приехала утром. Подъезд был всё такой же: запах старой краски, сырость, чужие голоса за дверями.
Мама открыла не сразу. Щёлкнула цепочка, дверь приоткрылась. Она увидела меня и чуть прищурилась:
— Ну надо же.
— Мам, как ты? — я шагнула внутрь. — Я привезла продукты, лекарства…
— Не суетись. — она пошла на кухню медленно, но упрямо, будто показывала: я ещё тут хозяйка. — Сёстры где?
— Они… не смогли. Я приехала.
Мама хмыкнула, поставила чайник, села. Взглянула на пакет, будто проверяла, не ошиблась ли я маркой печенья.
— Так и знала. Они заняты, а ты свободная.
— Мам, я не свободная. Я просто… — я запнулась. — Я волновалась.
Она посмотрела прямо:
— Не надо это играть. Ты всегда приезжаешь, когда тебе что-то надо.
Мне стало горячо. Я даже рассмеялась — не от веселья, а от бессилия.
— Мне? Надо? Мам, да я тебе привезла всё, что просили. Я с работы отпросилась. Я…
— Лида. — перебила она. — Не изображай дочь.
И вот эта фраза будто поставила точку на всём, что я терпела годами.
— Мам, а кем мне тогда быть? Соседкой? Курьером? Человеком “с пакетом”?
— Будь как все. Не строй из себя святошу.
— Я не строю. Я правда не понимаю, за что ты меня так… — и голос у меня сорвался. — Я же ничего тебе не сделала!
Мама отвернулась к окну:
— Сделала. Ты напоминаешь мне о том, что я хотела забыть.
Я застыла.
— О чём? — спросила я тихо.
Она пожала плечами, словно речь о погоде:
— Неважно. Поздно уже.
Я сидела на её кухне и понимала: сейчас мне не выдадут ни любви, ни объяснений, ни “прости”. И, может быть, не выдадут никогда.
Я переночевала у подруги неподалёку. Хотела утром снова зайти к маме, поговорить спокойнее, как взрослые люди. Хотела — смешно сказать — “попробовать ещё раз”.
Но утром позвонила Галина Михайловна, соседка.
— Лидочка… ты только не пугайся. Анна Павловна ночью… ушла.
У меня в ушах зашумело.
— Как… ушла? Я же вчера была… она чай пила…
— Она держалась. Она всегда держалась. А ночью — всё. Приезжай.
Я повесила трубку и долго сидела на кровати, не двигаясь. Потом встала, оделась и пошла, как во сне.
Сёстрам я позвонила сразу.
— Мама умерла.
Пауза. Потом Ирина:
— Лид… Господи. Я не могу вырваться.
Наташа быстро добавила:
— Я тоже. У меня дети заболели. Всё на тебе?
“Всё на тебе” — так, будто речь о доставке мебели.
Я не стала ругаться. Не было сил.
Оформление, документы, разговоры — всё как сквозь вату. Галина Михайловна помогла чем могла:
— Ты держись, девочка. Я хоть и соседка, но… мне она не чужая была.
Я кивала и только повторяла про себя: мне тоже. мне тоже не чужая.
На прощании нас было мало. Очень мало. Я всё ждала, что сейчас откроется дверь, и войдут Ирина с Наташей — запыхавшиеся, виноватые, но всё-таки пришедшие.
Никто не вошёл.
После кладбища Галина Михайловна тихо сказала:
— Знаешь, Лида… она про тебя иногда спрашивала. Только по-своему.
— По-своему — это как?
— “Жива?” — и всё.
Я улыбнулась сквозь слёзы:
— Это очень по-маминому.
Прошло уже время. Я не скажу, что стало легче. Стало… яснее.
Я больше не жду от мамы слов, которых не будет. И это странно: будто всю жизнь стояла у закрытой двери, а теперь дверь исчезла вместе со стеной.
Сёстры потом, конечно, звонили, оправдывались, присылали деньги “за расходы”. Я деньги вернула. Не из гордости — просто мне было важно сделать это самой, без “мы участвовали”.
С дочкой я стала мягче. Раньше иногда ловила себя на маминых интонациях — коротких, колючих. Теперь, если устала и начинаю “рубить с плеча”, останавливаюсь.
Потому что я слишком хорошо знаю, как звучит детское “мам, я просто хотела, чтобы ты посмотрела”.
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...