Год назад я похоронила сына.
Единственного. Андрюшу. Сорок лет ему было, сорок лет — всего ничего. Разбился на мотоцикле. Дурацкая случайность, мокрая трасса, встречная фура... Врачи сказали — мгновенно. Даже не мучился.
Это единственное, что меня утешало. Что не мучился.
Он оставил после себя жену Алину, двухлетнюю дочку Машеньку и огромный кредит. Машина в кредит, мотоцикл в кредит, ещё какие-то долги — молодые же, хочется всё и сразу. Алина рыдала на похоронах так, что стены дрожали, падала в обморок, хваталась за гроб.
Я, дура старая, поверила. Думала, горе у нас общее. Думала, теперь мы одна семья, будем вместе внучку растить, поминать Андрюшу, поддерживать друг друга.
Я продала свою дачу. Ту, которую мы с мужем (царствие ему небесное) двадцать лет строили. Грядки, яблони, беседка, где мы шашлыки жарили... Всё продала, чтобы кредит закрыть. Чтобы у Алины и Машеньки не было долгов, чтобы квартиру не отобрали.
И что?
После похорон Алина резко охладела. Сначала перестала звонить, потом на мои звонки отвечала сквозь зубы, потом внучку возить перестала. Я сама ездила к ним, через весь город, с гостинцами, с игрушками. Алина открывала дверь, цедила «здрасьте» и уходила в комнату, оставляя меня в прихожей.
Я всё понимала. Молодая женщина, красивая, зачем ей старая свекровь? Напоминание о погибшем муже? Обуза? Да и вообще — чужая кровь, чужая родня.
Но терпела. Ради Машеньки.
А вчера позвонила Алина. Голос — лёд.
— Анна Васильевна, приезжайте завтра к часу. Разговор серьёзный есть. И не опаздывайте.
Сердце сжалось. Неужели решила окончательно порвать? Сказать, чтобы я больше не приезжала? Что внучку мою видеть не хотят?
Я всю ночь не спала. Ворочалась, молилась, плакала.
Утром встала, оделась поскромнее, но с достоинством. Поехала.
Дверь открыла Алина.
Я её сначала не узнала. Шёлковый халат, волосы уложены, макияж, духи дорогие — за версту слышно. В прихожей новые туфли, сумка новая, на вешалке шуба висит, которой раньше не было.
— Проходи, — кивнула она и, не дожидаясь меня, пошла в комнату.
Я разулась, прошла. В комнате играла Машенька. Увидела меня, заулыбалась, побежала было, но Алина цыкнула:
— Сиди! Бабушка занята, потом поиграешь.
Девочка замерла, надула губки и поплелась к игрушкам.
Меня к ней даже не подпустили.
— Присаживайся, — Алина кивнула на табуретку в прихожей. Сама же устроилась в кресле, ногу на ногу закинула, халат поправила. Как королева на троне.
Я села. Стыдно сказать, на табуретке, как прислуга.
— Я тут подумала, — начала она, разглядывая свои ногти. — Ты женщина взрослая, одной тебе тяжело. И одиноко. Да и нам помощь нужна.
Я молчала, ждала.
— Короче, продавай свою двушку. И переезжай в область. Там квартиры дешёвые, купишь себе халупу какую-нибудь. А разницу отдашь нам. На образование Машеньке.
У меня в глазах потемнело.
— Что? — переспросила я, думая, что ослышалась.
— Что слышала, — отрезала Алина. — Квартира у тебя в центре, двушка, бабушкино наследство. Трёшка там, конечно, не получится, но тысяч семь-восемь она стоит. Продашь, купишь однушку где-нибудь в Мурино или Кудрово за четыре, остальное нам отдашь. Нам тут жить надо, ребёнка поднимать. А тебе много не надо, ты старая.
Я открыла рот, закрыла, снова открыла.
— Но это квартира моих родителей, — выдавила я. — Я там всю жизнь прожила. Там стены родные, там соседи, там мой угол...
— Хватит ныть! — вдруг взвизгнула Алина. Она вскочила, глаза загорелись злым огнём. — Хватит! Ты старая, тебе много не надо! Одна нога здесь, другая там — чего цепляться? А у нас молодая семья, у ребёнка будущее! Мы должны жить хорошо, а не прозябать!
Она метнулась к серванту, выхватила оттуда пачку купюр, швырнула на журнальный столик.
Купюры веером разлетелись по полированной поверхности. Тысячные, пятитысячные... Пачка, наверное, тыщ сто, может, чуть больше.
— Деньги уже на столе! — закричала она. — Выметайся! Прямо сегодня начинай собирать вещи! Вот твоя доля, бери и проваливай из нашей жизни!
Я смотрела на эти деньги. Сто тысяч. За мою квартиру. За мою память. За мою жизнь.
У меня задрожали руки. В глазах потемнело от обиды. Не от жадности, нет — от обиды. От унижения.
Я открыла рот, чтобы сказать, что никуда не поеду, что это моя квартира, моя жизнь, мои стены...
И в этот момент в прихожей раздался звонок.
— Твою ж... — выругалась Алина, поправила халат и пошла открывать.
Я осталась сидеть. Смотрела на деньги на столе и не видела их. В ушах шумело.
***
— Простите, Анна Васильевна здесь? — услышала я мужской голос.
Я встала, вышла в прихожую.
На пороге стоял пожилой мужчина в строгом костюме, с кожаной папкой в руках. Очки в тонкой оправе, седые виски, солидный такой.
— Я к вам, — сказал он, глядя поверх Алины прямо на меня. — Вы Анна Васильевна? Мать Андрея Соколова?
— Да, — прошептала я.
— Я нотариус, Петров Сергей Иванович. Сегодня вскрыл конверт, который ваш сын оставил у меня год назад. Ровно за неделю до гибели. Завещание.
У меня ноги подкосились. Я схватилась за косяк.
Алина побелела так, что тональный крем стал виден, как маска. Она вцепилась в дверь, не пуская нотариуса, но он уже прошёл в комнату.
— Пройдёмте, — сказал он спокойно. — Я должен огласить документ в присутствии заинтересованных лиц.
Мы вошли в комнату. Я села на тот же стул. Алина рухнула в кресло. Машенька затихла в углу, глядя на нас большими глазами.
Нотариус развернул бумагу, откашлялся и начал читать:
— «Завещание. Я, Соколов Андрей Игоревич, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю своё имущество следующим образом. Свою квартиру, расположенную по адресу... машину и денежный счёт в банке завещаю матери, Анне Васильевне Соколовой».
У меня сердце остановилось. Потом забилось снова, но как-то дико, неровно.
— Что? — выдохнула Алина. — Этого не может быть! Я жена! Я имею право!
Нотариус поднял руку, призывая к тишине, и продолжил:
— «Жене моей, Алине Сергеевне Соколовой, оставляю только одно условие. Она может проживать в данной квартире до тех пор, пока не вступит в новый законный брак. Либо до того момента, когда моя мать, Анна Васильевна, не попросит её освободить помещение. Всё остальное имущество ей не принадлежит».
Тишина.
Абсолютная, гробовая тишина.
Я смотрела на Алину. Она сидела белая, как мел, вцепившись в подлокотники кресла. Халат распахнулся, духи уже не пахли, макияж поплыл от выступившей испарины.
— Это подделка! — закричала она вдруг. — Вы всё врете! Андрей не мог! Я его жена! Я мать его ребёнка!
— Документ заверен нотариально, — спокойно ответил Петров Сергей Иванович. — Подпись вашего мужа, подпись свидетелей, всё по закону. Можете ознакомиться.
Он протянул ей бумагу.
Алина отшатнулась, будто это была змея.
Я медленно встала. Подошла к журнальному столику. Там всё ещё лежали деньги, которые она мне швырнула. Сто тысяч за мою квартиру.
Я взяла пачку. Посмотрела на неё. Потом перевела взгляд на Алину.
— Это тебе, Алина, — сказала я тихо. Голос дрожал, но я старалась говорить твёрдо. — На первое время. Собирай вещи. Выметаться, кажется, придётся тебе.
Она смотрела на меня круглыми глазами, полными ужаса.
— Но Маша... — прошептала она. — Ты же не выгонишь Машу? Она твоя внучка...
— Маша останется со мной, — ответила я. — Если ты, конечно, не захочешь её забрать. Но тогда ты должна понимать: жить ты будешь там, где сама себе найдёшь. А здесь, — я обвела рукой комнату, — здесь теперь мой дом. Андрюшин дом.
Я развернулась и пошла к Машеньке.
Девочка смотрела на меня испуганно, но когда я протянула руки, доверчиво прижалась.
— Бабушка, — прошептала она. — А почему мама плачет?
— Не знаю, милая, — сказала я, гладя её по голове. — Наверное, от радости. За нас с тобой.
***
Прошло три месяца.
Алина съехала через неделю. Собрала вещи, шубу, новые туфли и укатила к какой-то подруге. Говорят, быстро нашла себе нового мужчину — условие Андрюшино, видать, подстегнуло.
Машенька живёт со мной. В моей квартире. Мы спим в одной комнате, я вожу её в садик, мы гуляем, читаем книжки, смотрим мультики. По выходным ездим на кладбище к Андрюше. Я разговариваю с ним, рассказываю, как мы тут, а Машенька кладет цветы и молчит.
Я часто думаю: откуда он знал? Зачем оставил такое завещание? Неужели чувствовал, что с ним что-то случится? Или просто решил подстраховаться, видя, что Алина не та, за кого себя выдаёт?
Ответа я не знаю.
Но знаю другое: справедливость есть. Иногда она приходит оттуда, откуда уже не ждёшь. Иногда — слишком поздно. Но приходит.
Спасибо тебе, сынок.
Спасибо, что защитил свою старую мать даже с того света.