РАССКАЗ. ГЛАВА 7.
Октябрь подкрался незаметно — тихий, золотистый, с прозрачным холодным воздухом и низким солнцем, которое уже не грело, но ещё светило ярко, заливая город мягким, медовым светом.
Листья с деревьев облетели почти все, устилали тротуары шуршащим ковром, и дворники с утра до вечера гребли их в огромные кучи, от которых пахло осенью, дымом и лёгкой грустью.
Любка просыпалась теперь не одна. Федька был рядом — спал на диване в большой комнате, но по утрам они встречались на кухне, пили чай, обсуждали планы на день, и это простое счастье казалось Любке таким огромным, что иногда дух захватывало.
Федька устроился на работу.
Не трактористом, конечно, — в городе с тракторами сложнее, — но в авторемонтные мастерские его взяли сразу, как увидели руки и послушали, как он про технику рассказывает.
Мастер, пожилой мужик с прокуренными усами, только крякнул:
— Работяга. Оставайся. Научу, чего не знаешь.
И Федька остался.
Работал с утра до вечера, приходил усталый, чумазый, в мазуте, но весёлый.
Деньги платили пока небольшие, ученические, но на жизнь хватало, и даже оставалось немного — откладывали на отдельное жильё.
Марья была довольна.
Федька и правда починил ей сарай, заделал щели в окнах, поправил крыльцо, которое давно шаталось. По вечерам они втроём сидели на кухне, пили чай с вареньем, и Марья рассказывала истории из своей молодости — смешные и грустные, городские и деревенские.
А по выходным, когда у обоих был выходной, они уходили в парк. Любка полюбила эти прогулки.
Парк менялся с каждым днём — листья опадали, обнажая ветви, небо становилось выше и прозрачнее, воздух — чище и холоднее. Пруд уже подёрнулся тонким ледком по утрам, но днём лёд таял, и вода снова темнела, отражая голые деревья и серое небо.
— Смотри, — показывал Федька на уток, что ещё не улетели, плавали в середине пруда, подальше от берега. — Мёрзнут, бедные.
Тоже, поди, на юг хотят.
— А ты хотел бы на юг? — спросила Любка.
— С тобой — хоть на край света, — ответил он просто, и у Любки сердце таяло, как тот утренний ледок.
Они сидели на скамейке под старой ивой — той самой, что склоняла ветви к воде.
Ива уже совсем облетела, стояла голая, печальная, но в этом её одиночестве была какая-то спокойная красота.
— Знаешь, — сказала Любка, глядя на воду. — У нас в деревне, у реки, тоже ива росла.
Я к ней ходила, когда мне плохо было. Плакала, жаловалась. Она меня слушала.
— А теперь? — спросил Федька. — Тебе плохо?
— Теперь нет, — Любка улыбнулась и прижалась к его плечу. — Теперь хорошо.
"****
В середине октября пришло второе письмо от матери.
На этот раз его принесла соседка — та самая, что ухаживала за матерью, — передала через оказию.
Любка узнала конверт ещё издали, когда Марья протянула его, и руки опять задрожали.
Письмо было коротким, всего несколько строк, но главное Любка прочитала между ними:
"Доченька, жива я ещё, не волнуйся. Ноги совсем не ходят, но руки работают. Соседка помогает, кормит. Ты не приезжай, слышишь? Степан приходил опять, пьяный, спрашивал. Я сказала — померла ты, в городе задавило.
Он поверил вроде, ушёл.
Ты живи, дочка, счастливо.
Я за тебя молюсь".
Любка прочитала и заплакала. Федька обнял её, прижал к себе.
— Что там? — тихо спросил он.
— Мать сказала, что я для всех померла, — всхлипнула Любка. — Чтоб Степан отстал.
— Значит, так и есть, — серьёзно сказал Федька. — Нет больше Любки из той деревни. Есть Люба — городская, работница фабричная. Поняла?
Любка кивнула, вытерла слёзы.
— Поняла, — сказала она. — Я теперь другая.
****
В конце октября выпал первый снег. Он пришёл неожиданно, ночью, а утром Любка проснулась от белого света за окном.
Выглянула — и ахнула. Весь двор, все крыши, все деревья были укрыты пушистым, чистым покрывалом. Снег ещё шёл — крупными, ленивыми хлопьями, кружился в воздухе, падал на землю и не таял.
— Федь! — закричала она. — Федька, снег!
Он прибежал сонный, в майке, глянул в окно и улыбнулся.
— Красота, — сказал просто. — Пойдём гулять?
— С утра? — удивилась Любка.
— А чего ждать? Пока растает?
Они оделись и вышли.
Город был неузнаваем — чистый, белый, притихший. Снег скрипел под ногами, падал на ресницы, на плечи, и Любка ловила его языком, как в детстве. Федька смотрел на неё и смеялся.
— Ты как девчонка маленькая, — сказал он.
— А я и не была никогда девчонкой, — ответила Любка. — В детстве работала, замуж вышла рано. А сейчас вот... сейчас хочу.
Они дошли до парка. Парк стоял заснеженный, сказочный. Деревья в белых шапках, дорожки едва угадываются под снегом, пруд замёрз окончательно, и на льду уже кто-то начертил палкой кривые узоры. Ивы стояли белые, пушистые, склоняли ветви к застывшей воде, и казалось, что они спят и видят хорошие сны.
— Смотри, твоя ива, — показал Федька.
Любка подошла к дереву, погладила заснеженный ствол.
— Здравствуй, ивушка, — шепнула она. — И тут ты есть.
Федька стоял рядом, молчал, не мешал. Потом взял её за руку.
— Пойдём, — сказал. — Замёрзнешь.
Они пошли обратно, оставляя на снегу две цепочки следов — рядом, почти вплотную. А снег всё падал и падал, заметал их следы, делал город белым и новым, будто только что родившимся.
В декабре Любке дали общежитие. Маленькую комнатку в старом двухэтажном доме недалеко от фабрики — с одним окном, с железной кроватью, с тумбочкой и столом. Но своё. Первое в жизни своё жильё.
Марья всплакнула, когда они собирались.
— Привыкла я к вам, — говорила она, вытирая слёзы фартуком. — Пусто без вас будет.
— Марья, да мы ж не на край света, — успокаивала Любка.
— Мы рядом. Будем приходить, помогать. И вы к нам приходите. Всегда рады.
Переезжали в выходной.
Федька нёс на плече узел с пожитками, Любка — подушку и Федькин ватник, который так и остался у неё.
Шли по зимним улицам, и солнце светило ярко, слепило глаза, отражалось в сугробах. Мороз пощипывал щёки, но идти было легко и весело.
Новый дом встретил их теплом — в комнате уже топили, батареи были горячие. Любка огляделась: маленькая, бедная комнатка, но своя. Здесь они будут жить.
Вместе.
— Ну, с новосельем, — сказал Федька и поцеловал её первый раз по-настоящему.
Долго, крепко, так, что у Любки голова закружилась и ноги подкосились.
— Федь... — прошептала она, когда он отпустил.
— Люба моя, — ответил он. — Жена моя.
А за окном кружился снег.
Крупные, пушистые хлопья падали на землю, на крыши, на деревья, укрывая город белым одеялом. И в этом снегопаде, в этом зимнем дне было столько обещаний, столько надежды, что Любка вдруг поверила: всё будет хорошо. Обязательно будет.
***
Вечером пришла Марья.
Принесла пирожков, варенья, зачем-то старое одеяло — "на всякий случай".
Посидели на новоселье, выпили чаю, поговорили.
А когда стемнело, Марья засобиралась домой.
— Вы тут не скучайте, — сказала она в дверях. — Завтра приходите ужинать.
Я борщ сварю.
Ушла. Любка стояла у окна, смотрела, как удаляется её фигурка по заснеженной улице, как падает снег на плечи, на платок.
Потом обернулась. Федька сидел на кровати, смотрел на неё.
— Иди сюда, — позвал он тихо.
Она подошла. Он обнял её, усадил рядом.
— Счастлива? — спросил.
— Да, — ответила Любка и удивилась: она и правда была счастлива. В первый раз в жизни — по-настоящему, без оглядки, без страха.
За окном мела позёмка, завывал ветер, где-то скрипела ставня. Но в маленькой комнатке было тепло, и пахло пирожками, и двое сидели обнявшись на железной кровати и смотрели, как снег кружится за стеклом.
****
Новый год встречали у Марьи.
На столе стояли пельмени, которые лепили все вместе, оливье по городскому рецепту, селёдка под шубой и даже маленькая ёлочка, украшенная старыми игрушками и самодельными гирляндами.
Под бой курантов Федька чокнулся с Любкой и сказал:
— Занас. Чтоб всё у нас было.
— За нас, — повторила Любка и выпила до дна.
А за окном взлетали в небо ракеты — соседские дети пускали салют. Разноцветные огни рассыпались в чёрном небе, освещали заснеженные крыши, деревья в парке, замёрзший пруд.
И Любка вдруг подумала, что где-то там, далеко, в деревне, сейчас тоже праздник.
Мать, наверное, одна сидит, слушает радио, вспоминает её.
И ива у реки стоит вся в снегу, ждёт весны.
Но это было там. А здесь — новая жизнь. И в этой жизни было место для счастья.
Она поцеловала Федьку в щёку и улыбнулась.
***
Весна в том году выдалась ранняя и дружная.
Март еще куражился, засыпал город снежными зарядами, но уже к середине месяца солнце взяло свое — снег осел, почернел, побежали ручьи по обочинам, зазвенела капель с крыш.
Апрель ворвался ветрами, теплыми и влажными, принес с собой запах талой земли и первых проталин. К маю город стоял в нежной зелени — тополя распустили клейкие листочки, в палисадниках зацвели тюльпаны и нарциссы, и воздух был напоен свежестью и надеждой.
Любка часто смотрела в окно своей маленькой комнаты и думала о деревне.
Там сейчас, наверное, река разлилась, вода вышла из берегов, затопила луга.
Ива у воды уже выпустила сережки — пушистые, желтые, как цыплята.
Мать... Как она там?
Письма приходили редко — соседка писала, что мать совсем плоха, не встает, но жива еще.
И каждое такое письмо разрывало Любке сердце.
Федька видел ее тоску, молчал, но однажды вечером, когда они сидели на кухне и пили чай, сказал:
— Люба, поедем домой.
Она вздрогнула, подняла на него глаза.
— Куда? В деревню?
— Да. К матери.
И к моей матери. Соскучился я по ней. И по дому.
И по земле. Не городской я, Люба.
И ты не городская. Сколько можно в этих стенах?
Там жизнь настоящая.
— А Степан? — только и спросила Любка.
— А что Степан? — усмехнулся Федька.
— Степан твой, говорят, совсем спился.
Из дома его выгнали, живет у Ваньки в сарае. До тебя ли ему?
Да и не твой он больше.
Ты моя.
Любка молчала долго.
Смотрела в окно, где закатное солнце золотило верхушки тополей. Думала о матери, о реке, о иве. О том, как страшно возвращаться туда, где было столько боли.
И как нестерпимо хочется домой.
— Федь, — сказала она наконец. — А если не примут нас? Если люди пальцем показывать будут?
— Пусть показывают, — ответил он. — Мы для себя жить будем, не для людей.
У нас дом есть, хозяйство.
Мать одна маялась без меня.
Вместе легче. И твою мать к нам заберем, если захочет.
Любка подошла к нему, села рядом, взяла за руку.
— Ты уверен? — спросила тихо.
— Уверен, — сказал он твердо. — Как никогда.
В тот вечер они рассказали Марье. Она выслушала, покивала, потом вздохнула:
— А я уж привыкла к вам. Но понимаю. Деревня — она свое зовет. Я сама городская, а все одно тянет иногда в поля, в лес. Что ж, собирайтесь.
Бог в помощь.
*****
Уезжали в середине мая, когда все вокруг цвело и пахло.
Город провожал их теплым ветром, пением птиц в парках, зеленым пухом тополей, что кружился в воздухе, как снег.
Любка стояла на перроне, сжимала в руке узелок, смотрела на вагоны и не верила, что это происходит на самом деле.
— Не бойся, — сказал Федька, обнимая ее за плечи. — Я рядом.
Поезд тронулся, поплыли мимо вокзалы, дома, заводские трубы. Потом потянулись поля — зеленые, бескрайние, с редкими перелесками и деревеньками.
Любка смотрела в окно и узнавала родные места.
Вот здесь они с матерью ездили на базар, когда она маленькой была. Вот здесь, на полустанке, останавливались поезда в войну. А вот уже и их станция показалась — маленькая, деревянная, с облупившейся краской.
****
Сошли с поезда, и Любка ахнула. Воздух!
Какой же здесь воздух! После городской гари, бензина и пыли — чистый, прозрачный, пахнущий цветущей черемухой, молодой травой, речной свежестью.
Где-то заливался жаворонок, и сердце Любки сжалось от счастья и тоски одновременно.
До деревни шли пешком.
Дорога вилась полем, потом леском, потом спускалась к реке.
Река встретила их плеском воды, криком чаек, запахом тины и ивняка. Ива стояла на том же месте — зеленая, молодая, склоняла ветви к воде, и в ее листве переливалось солнце.
— Здравствуй, ивушка, — шепнула Любка.
— Вернулась я.
Федька взял ее за руку, и они пошли дальше, к деревне.
Первым делом — к Федькиной матери.
Анна Петровна увидела их еще издали, выбежала на крыльцо, всплеснула руками.
— Сынок! Люба! Приехали!
Обнимались долго, плакали и смеялись одновременно. Анна Петровна гладила Любку по голове, приговаривала:
— Доченька моя, намучилась ты, бедная. Ничего, теперь все хорошо будет. Мать твоя знает, что вы приехали?
Мы ей передали, соседка сбегала.
— Пойду к ней, — сказала Любка, вытирая слезы.
— Сейчас же пойду.
Федька хотел пойти с ней, но она остановила:
— Я сама. Надо мне одной.
Она пошла по знакомой улице, и каждый шаг отзывался в сердце болью и надеждой.
Вот дом, где она выросла. Вот калитка, скрипучая, старая. Вот палисадник, где мать всегда сажала мальвы. Сейчас мальвы только поднимались из земли, зелеными стрелками.
Любка толкнула калитку, прошла по дорожке.
На крыльце сидела соседка, тетка Нюра, увидела ее, всплеснула руками:
— Люба! Приехала! А мать-то, мать-то... Заходи скорей, заходи!
Любка вбежала в избу. В полумраке, у печки, на кровати, лежала мать. Маленькая, сухонькая, седая, с закрытыми глазами.
— Мама... — прошептала Любка и упала на колени перед кроватью.
Мать открыла глаза, долго всматривалась, не веря. Потом рука ее, худая, прозрачная, потянулась к Любке, коснулась щеки.
— Доченька... Живая... Пришла...
И заплакала тихо, беззвучно.
И Любка заплакала, уткнувшись лицом в материнскую руку. И долго они так сидели — две женщины, мать и дочь, которых жизнь разлучала, но не сломала.
Вечером пришел Федька. Вдвоем они перенесли мать в дом Анны Петровны — там было просторнее, светлее, и ухаживать легче.
Мать не сопротивлялась, только благодарно смотрела на них и шептала:
— Хорошо-то как... Дочка рядом... Зятек родный...
А за окном догорал закат.
Солнце садилось за реку, золотило ивы, играло в воде последними лучами. Где-то пели соловьи, заливались на все голоса. И в этом пении, в этом вечернем свете было столько покоя и счастья, что Любка вдруг поняла: дом там, где сердце. А ее сердце было здесь.
*****
Лето в тот год выдалось жаркое, щедрое. С самой весны дожди поливали землю, а с июня установилось ведро — солнце от зари до зари, теплые ночи, росистые утра. Травы вымахали в пояс, хлеба налились тяжелым зерном, в садах наливались яблоки, и даже старая ива у реки стояла пышная, зеленая, раскидистая, будто моложе стала.
Любка почти не отходила от матери. Кормила с ложечки, поила травяными отварами, обтирала влажным полотенцем, читала вслух старые книги, что нашлись в доме. Мать слабела с каждым днем, но глаза ее светились радостью — дочь рядом, зять заботливый, жизнь налаживается.
Федька хлопотал по хозяйству. Дом свой привел в порядок, огород вскопал, посадил все, что нужно. К Степану ходить не боялся — да и незачем было. Степан совсем опустился, жил у Ваньки в сарае, на люди не показывался. Говорили, что по ночам бродит по деревне, пьяный, ищет кого-то, но найти не может. Любка встречать его боялась, но Федька успокаивал:
— Не подойдет. Я рядом.
В середине июня мать позвала Любку ночью. Луна светила в окно так ярко, что было видно каждый предмет в комнате. Мать лежала с открытыми глазами, смотрела на лунный свет и улыбалась.
— Доченька, — сказала она тихо, но твердо. — Подойди.
Любка подошла, села на край кровати.
— Чую я, уходить мне скоро, — продолжала мать. — Ты не плачь. Я пожила свое, хлебнула и горя, и радости. Теперь за тебя спокойна. Федька у тебя хороший. Береги его.
— Мама, не говори так... — всхлипнула Любка.
— Надо, дочка. Надо. Благословить я тебя хочу. Наклонись.
Любка наклонилась, и мать перекрестила ее дрожащей рукой, поцеловала в лоб сухими горячими губами.
— Живите долго и счастливо. Деток нарожайте. Иву ту, у реки, помнишь? Я под ней с твоим отцом сидела, молодая была. И ты там с Федькой своим сидеть будешь. Место хорошее, намоленное.
— Помню, мама, — шептала Любка сквозь слезы.
— Ну иди. Иди, поспи. Я тоже посплю.
Утром мать не проснулась. Ушла тихо, во сне, с улыбкой на лице. Любка нашла ее уже холодную, прижалась к груди и долго лежала так, не плача, только гладила материнские руки, еще теплые, еще родные.
Хоронили мать на деревенском кладбище, под старыми березами. Пришла вся деревня — кто с цветами, кто просто попрощаться. Даже те, кто осуждал когда-то Любку, пришли, молча постояли, поклонились. Степана не было — запил, говорят, с горя или с перепугу.
Федька все взял на себя — гроб сколотил, могилу выкопал, поминки организовал. Анна Петровна пирогов напекла, киселя наварила. Любка стояла у могилы, смотрела на свежий холмик, на венки, на березы, что шелестели листвой над головой, и не верила, что мать ушла. Казалось, сейчас откроет глаза, позовет: "Доченька, чайку налей".
После похорон пошли к реке. Сели под ивой, на том самом месте, где Любка когда-то сидела одна, плакала, прощалась с жизнью. Теперь рядом был Федька, и жизнь продолжалась.
— Хорошее место, — сказал Федька, глядя на воду. — Тихо, спокойно. Мать твоя права.
— Она много раз сюда приходила, — вспомнила Любка. — Говорила, здесь отец ей предложение делал.
— А я тебе здесь предложение делаю, — вдруг сказал Федька и достал из кармана простое серебряное колечко. — Выходи за меня, Люба. По-настоящему. В церкви, при людях. Чтоб все знали — ты моя жена.
Любка смотрела на кольцо, на реку, на иву, на любимые глаза Федьки и чувствовала, как сердце переполняется счастьем.
— Да, — сказала она просто. — Да, Федь.
Он надел кольцо ей на палец, поцеловал. А над ними шелестела ива, и река текла мимо, унося старую боль куда-то далеко, туда, где ей больше не было места.
Свадьбу сыграли в августе, когда все в полях поспело, а в садах налилось сладостью.
Гуляли всей деревней — прямо на улице, длинными столами, с гармошкой, с песнями, с плясками. Анна Петровна расстаралась — наготовила, напекла, наварила, что и за три дня не съесть.
Марья приехала из города — специально, на поезде, с гостинцами и обновками. Обнимала Любку, плакала и смеялась:
— Дождалась я твоего счастья, дочка! Дождалась!
Даже Степана видели на свадьбе — стоял в стороне, у забора, смотрел издали.
Пьяный, небритый, страшный. Посмотрел, посмотрел, повернулся и ушел. Больше его в деревне не видели — говорили, подался куда-то на север, то ли на заработки, то ли спиваться до конца.
А Любка и Федька плясали до упаду, и гармонь играла без устали, и бабы пели частушки, и мужики кричали "Горько!", и счастье было такое огромное, что, казалось, на всех хватит, на всю деревню, на всю реку, на все поле за околицей.
Под утро, когда гости разошлись, молодые пошли к реке. Встречать рассвет. Солнце вставало над лесом медленно, величественно, золотило верхушки ив, зажигало огонь в воде, прогоняло ночной туман. Птицы запели на все голоса, и в этом пении, в этом свете, в этом новом дне было столько обещаний, что дух захватывало.
— Смотри, — показал Федька на иву. — Твоя ива.
Любка подошла к дереву, обняла его, прижалась щекой к теплой коре.
— Спасибо тебе, ивушка, — прошептала она. — За все спасибо. И за слезы, и за радость. Ты меня выстояла, ты меня вырастила. Теперь я счастливая. Твоими молитвами.
Ива молчала, только ветви чуть шевелил утренний ветерок, гладил Любку по голове, словно благословлял.
Федька подошел, обнял ее сзади, положил подбородок на плечо.
— Ну что, жена, домой пойдем? — спросил тихо.
— Пойдем, — ответила Любка. — Домой.
Они пошли вдоль реки, рука об руку, и солнце светило им в спину, и трава шелестела под ногами, и птицы пели им вслед. Впереди была длинная жизнь — с радостями и печалями, с работой и праздниками, с детьми и внуками. Но самое главное — вместе. Навсегда.
А ива осталась стоять у реки. Она видела многое — и слезы, и смех, и прощания, и встречи. И будет стоять еще долго, склоняя ветви к воде, слушая, как течет река, как поют птицы, как шумят поля. И если какая-нибудь девушка придет к ней в трудный час, ива примет ее, утешит, даст надежду. Потому что ивы — они такие. Они помнят всё. И верят в счастье.
. Конец.