— Опять эта твоя смена! — Галина бросила фартук на табурет. — Я ночью пашу, ты вечером гуляешь. Нормальная у нас семья, да?!
Сергей не поднял голову от телевизора.
— Не гуляю, а работаю. Разницу чувствуешь?
— Работаешь! — она фыркнула, загремела кастрюлей. — С Людкой из бухгалтерии ты тоже работаешь?
Вот тут он повернулся.
— Чего?
— Того. Светка с третьего цеха видела, как вы вчера вместе из проходной выходили. В половине десятого.
— Светка пусть за своим мужем следит, — он снова уставился в экран. — Там есть чем заняться.
Галина поставила тарелку на стол так, что суп едва не выплеснулся.
— Значит, отпираться не будешь?
— Галь, мы в одну сторону живём. Я что, должен был в другой выход идти?
— Мог бы хоть сказал.
— Зачем? Чтобы ты опять придумала что-нибудь?
Она села напротив. Смотрела, как он ест. Методично, не глядя на неё. Хлеб отломил, в суп макнул. Двадцать два года так сидит.
— Серёж.
— М?
— Ты домой-то когда приходил вчера?
Пауза. Маленькая, почти незаметная. Но она её почувствовала.
— В одиннадцать. Ты уже ушла.
— Я в половине двенадцатого ушла. Автобус задержали.
Он положил ложку.
— Ну, значит, разминулись.
— Значит.
За окном хлопнула чья-то дверь. Галина встала, пошла к плите, хотя там уже нечего было делать. Просто чтобы отвернуться.
Двадцать два года. Сначала общежитие, потом эта хрущёвка с кривыми полами. Двое детей выросли, разъехались. Остались они вдвоём и этот завод на двоих — она в ночь, он в вечер. Удобно получилось. Очень удобно.
— Галь, ты есть-то будешь?
— Не хочу.
— Тогда я пойду, мне к шести собираться.
— Иди.
Он встал, отнёс тарелку в раковину. Это он всегда делал — тарелку относил. Сковородку нет, кастрюлю нет, а тарелку свою — всегда. Она раньше думала, что это хорошая привычка.
Сергей зашёл в комнату. Зашуршал пакетом — переодевался.
Галина достала телефон. Нашла Светкин номер. Написала: Он точно с Людкой вышел?
Ответ пришёл через минуту: Галь, они ещё у входа стояли. Минут двадцать. Я не хотела тебе говорить, но раз спрашиваешь...
Она убрала телефон.
Сергей вышел в коридор, натянул куртку.
— Ну, я пошёл. Не мёрзни там.
— Угу.
Дверь закрылась. Галина постояла у плиты. Потом взяла его тарелку из раковины, поставила обратно на стол. Села. Смотрела на недоеденный суп.
Двадцать минут у проходной. Двадцать минут.
Она встала, надела рабочую куртку. Взяла сумку. Вышла.
На улице было темно и пахло снегом. Автобус уже стоял на остановке, двери открыты. Галина шла и не чувствовала холода — внутри всё и так было ледяным.
В автобусе села у окна. За стеклом проплывали фонари, дворы, чужие освещённые окна. Где-то там люди ужинали, смотрели телевизор, ругались из-за ерунды. Нормальная жизнь.
Она достала телефон ещё раз. Людкин номер был в списке — корпоратив прошлогодний, обменялись.
Написала и стёрла. Написала снова.
Людмила, это Галина Морозова. Нам надо поговорить.
Отправила. Убрала телефон.
Автобус тронулся.
Людка ответила в час ночи.
Галина как раз заступила на смену, стояла у станка, когда завибрировал телефон в кармане халата. Скосила глаза — и сразу в живот что-то упало.
Галина Петровна, я не понимаю, о чём вы.
Вот как. Галина Петровна. Официально, значит.
Она убрала телефон. Руки сами делали своё — рычаг, деталь, рычаг. Двенадцать лет у этого станка, можно с закрытыми глазами.
Рядом остановилась Нинка — напарница, маленькая, круглая, с вечно съехавшей сеткой на волосах.
— Галь, ты чего белая?
— Нормально всё.
— Как нормально, ты на себя посмотри. На вот. — Нинка сунула ей карамельку. — Сахар поднимет.
Галина взяла. Развернула. Положила в рот, хотя есть не хотелось совсем.
— Нин, тебе муж никогда не врал?
Нинка помолчала секунду.
— Галь, это ты сейчас к чему?
— Просто спрашиваю.
— Врал, — Нинка сказала спокойно, без надрыва. — Лет пять назад. Я тогда тоже в ночь работала.
Галина повернулась к ней.
— И что ты сделала?
— Ничего не сделала. Он сам пришёл, сказал. Плакал даже. — Нинка пожала плечом. — Я чемодан ему в коридор выставила. Пусть, говорю, у неё и плачет.
— Ушёл?
— Постоял с чемоданом и обратно занёс. Уже тридцать лет стоит. — Нинка усмехнулась. — Нервный стал. Зато посуду моет.
Станок загудел ровнее. Смена шла своим ходом.
Телефон завибрировал снова. Галина достала.
Может, встретимся? Завтра в обед?
Людка.
Галина смотрела на экран. Нинка деликатно отошла.
Значит, есть о чём говорить. Раз сама предлагает встретиться — есть.
Она написала: Хорошо. В двенадцать, у заводской столовой.
Отправила. Положила телефон обратно в карман.
Рычаг. Деталь. Рычаг.
До конца смены оставалось семь часов.
Людка пришла раньше. Стояла у входа в столовую, курила — Галина даже не знала, что она курит. Худая, в рыжей куртке, волосы убраны. Обычная женщина. Совсем обычная.
— Здравствуйте, — сказала Людка и затушила сигарету о урну.
— Здравствуй, — Галина остановилась в двух шагах. — Ну?
— Может, зайдём? Холодно.
— Здесь поговорим.
Людка кивнула. Помолчала, потом подняла глаза.
— Галина Петровна, между мной и Сергеем ничего нет. Было — полгода назад. Сейчас нет.
Вот так. Прямо. Без предисловий.
— Полгода, — Галина повторила тихо. — Это с какого месяца считать?
— С апреля. Закончилось в сентябре.
Апрель. Галина тогда взяла дополнительные смены — Витьке, старшему, на машину собирали. Сергей говорил: не надрывайся, справимся. Она надрывалась.
— Он сам закончил или ты?
Людка помолчала.
— Я. Он не хотел.
Что-то в животе сжалось и отпустило. Не легче — просто по-другому.
— Значит, вчера у проходной — это что было?
— Он попросил поговорить. Я сказала, что не о чем. Мы шли в одну сторону, я не могла его с места сдвинуть. — Людка смотрела прямо. — Я не оправдываюсь. Просто говорю, как было.
— Зачем ты мне это рассказываешь?
— Потому что вы спросили. И потому что вы имеете право знать.
Галина отвернулась. За забором шумел цех, где-то хлопнули ворота. Обычный день на заводе. Обычный обед.
— Он знает, что ты мне скажешь?
— Нет.
— Хорошо хоть.
Она снова посмотрела на Людку. Та не отводила взгляд — не нагло, без вызова, просто стояла и смотрела. Галине вдруг стало интересно — что она вообще нашла в Сергее? В этом человеке с тарелкой в раковине и взглядом в телевизор?
— Ты замужем? — спросила она неожиданно для себя.
— Была. Развелась три года назад.
— Одна живёшь?
— С мамой.
Галина усмехнулась — невесело, скорее устало.
— Слушай, а он тебе хоть что-нибудь обещал? Уйти там, начать всё заново?
Людка чуть дёрнула щекой.
— Говорил.
— Ну ясно.
Помолчали. В столовой звякнули подносы, оттуда потянуло борщом и котлетами.
— Галина Петровна, мне жаль.
— Не надо, — Галина застегнула куртку до верха. — Не надо мне этого. Иди обедать.
Людка кивнула, пошла к двери. У входа остановилась.
— Он вас любит. По-своему, но любит. Я это точно знаю.
— По-своему, — Галина повторила. — Это да. Очень удобная формулировка.
Людка зашла в столовую.
Галина осталась стоять на холоде. Доставать телефон не хотелось. Звонить Сергею — тем более.
Она постояла ещё минуту. Потом развернулась и пошла обратно в цех.
Смена начиналась через сорок минут. Надо было поесть хоть что-нибудь.
Сергей сидел на кухне, когда она вернулась с ночной. Восемь утра, а он не спал — в майке, с кружкой, смотрел в стол.
Галина разулась в коридоре. Вошла. Поставила сумку на табурет.
— Людка тебе позвонила, — сказал он, не поднимая головы.
— Нет. Я сама к ней пришла.
Тишина. Кружка стукнула о стол.
— Галь…
— Не надо, — она прошла к плите, поставила чайник. Руки занять чем-нибудь — иначе не знала, что с ними делать. — Я всё знаю. Апрель, сентябрь. Полгода.
Сергей встал. Шагнул к ней.
— Стой где стоишь, — она не повернулась. — Стой.
Он остановился.
— Галь, я хотел сказать…
— Когда? — она всё-таки обернулась. — Когда ты хотел сказать? Пока я ночами на заводе стояла? Пока на Витькину машину копила? Или ты до пенсии собирался ждать подходящего момента?
— Я не знаю.
— Не знаешь. — Она засмеялась — коротко, без радости. — Двадцать два года живём, и ты не знаешь.
Чайник загудел. Галина налила воду в кружку, бросила пакетик. Смотрела, как заваривается.
— Она сказала, ты уходить обещал.
Сергей молчал.
— Правда?
— Я не собирался никуда уходить.
— Тогда зачем говорил?
— Галь, я не знаю, что на меня нашло. Ты всё время на работе, я всё время один, мы вообще не разговаривали толком…
— Не разговаривали! — она повернулась резко, кружка осталась на плите. — Серёжа, мы не разговаривали, потому что ты в телевизор смотрел! Я приходила — ты спал. Ты приходил — я уходила. Это называется — жизнь не сложилась, а не — иди к Людке из бухгалтерии!
— Я не ушёл же.
— Потому что она тебя выставила. Не ты решил — она решила. Ты бы сам и сейчас бегал.
Он сел обратно на табурет. Опустил голову.
— Наверное.
Вот этого она не ожидала. Этого тихого — наверное. Без оправданий, без — ты всё не так поняла. Просто: наверное.
Галина взяла кружку. Сделала глоток. Чай был горячий и невкусный.
— Витька знает?
— Нет. Никто не знает.
— Нинке я сама вчера проговорилась. Не про тебя — про себя. — Она поставила кружку. — Она говорит, чемодан в коридор выставила. Мужик постоял и обратно занёс.
Сергей поднял глаза.
— И что?
— И теперь посуду моет.
Пауза. Он смотрел на неё — осторожно, как смотрят, когда не понимают, куда всё идёт.
— Галь, ты меня выставляешь?
— Пока не знаю.
— Скажи, что сделать.
— Ничего не надо делать, Серёж. Делать уже поздно. — Она взяла со стола его кружку, понесла к раковине. — Вот в чём проблема. Надо было раньше делать. Разговаривать, замечать, не в телевизор смотреть. А теперь — что ты сделаешь?
Он встал. Подошёл сзади. Не обнял — просто встал рядом, у раковины.
— Галь. Я дурак.
— Это я давно знаю.
— Я серьёзно.
— Я тоже серьёзно.
Она мыла его кружку. Он стоял рядом и молчал. За окном загудела мусорная машина, во дворе залаяла чья-то собака.
— Уйдёшь? — спросил он тихо.
Галина поставила кружку на сушилку. Взяла полотенце, вытерла руки.
— Не знаю, Серёжа. Честно — не знаю.
— Что мне сделать, чтобы ты осталась?
Она посмотрела на него. Постаревший. Виноватый. Чужой немного — и всё равно свой, никуда от этого не деться.
— Для начала — скажи сам. Вслух. Не потому что я спросила, не потому что Людка рассказала. Сам.
Сергей смотрел в пол. Долго. Потом поднял голову.
— Я был с Людкой. Полгода. Это я виноват, не она. Прости меня.
Галина кивнула.
— Вот. Уже лучше.
Она взяла сумку и пошла в комнату — спать. Смена была длинная, ноги гудели, в голове стоял туман.
Сергей остался на кухне.
Она проснулась в четыре. За окном уже темнело — декабрь, темнеет рано.
На кухне пахло жареной картошкой.
Галина полежала минуту, смотрела в потолок. Трещина над шкафом — давняя, ещё с девяносто восьмого года, когда соседи сверху трубу прорвали. Всё собирались замазать. Так и не собрались.
Она встала. Вышла в коридор.
Сергей стоял у плиты. Жарил картошку — с луком, с укропом, как она любила. Сковородка шкварчала. Он не услышал, как она вышла.
Галина прислонилась к дверному косяку. Смотрела.
Двадцать два года. Эта сутулая спина, эти уши, которые торчат немного. Витька вырос — точно такие же уши. Она тогда смеялась.
— Не сгорит? — сказала она.
Сергей обернулся. Быстро — как будто ждал.
— Не сгорит. Садись.
Она села. Он поставил перед ней тарелку. Хлеб нарезал — неровно, криво, как всегда. Положил рядом.
— Чай?
— Давай.
Он налил. Сел напротив. Смотрел, как она ест.
Картошка была нормальная. Даже хорошая.
— Серёж.
— М?
— Смены поменяй. Хватит в вечер ходить.
Он помолчал.
— Договорюсь с Палычем. Он давно в вечер просится.
— Вот и поменяйтесь.
Галина ела. Сергей сидел напротив и не лез в телевизор — просто сидел. Это было непривычно. Немного неловко даже.
— Нин завтра спросит, — сказала она. — Что ей сказать?
— Скажи — чемодан в коридор не выставляла.
— А она спросит — почему.
Сергей посмотрел на неё. Серьёзно, без ухмылки.
— Скажи — некуда ставить. Места нет.
Галина отложила вилку. Посмотрела на него. На эти уши, на эту виноватую морду.
— Места нет, — повторила она. — Ладно.
За окном совсем стемнело. Через два часа снова на смену. Рычаг, деталь, рычаг — двенадцать лет у станка.
Но сначала — картошка с укропом и этот человек напротив.
Галина взяла вилку обратно.