Я смотрела, как муж мечется по прихожей — телефон в одной руке, ключи в другой, — и понимала, что сейчас начнётся. Он уже пять минут пытался дозвониться свекрови, а я складывала в сумку последние вещи: паспорт, карту, зарядку.
— Куда ты собралась, мать уже в пути! — крикнул он, наконец оторвавшись от экрана. Лицо красное, глаза бегают. — Она через час будет!
Я застегнула молнию на сумке. Медленно. Спокойно.
— Вот поэтому меня здесь и не будет.
Он замер. Наверное, ждал, что я сдамся, как всегда. Скажу: ладно, Серёж, останусь, куда я денусь. Но я уже надела куртку.
— Ты серьёзно? — голос дрогнул. — Из-за чего вообще?
Из-за чего. Хороший вопрос. Из-за того, что его мать приезжает без предупреждения раз в две недели и живёт у нас по неделе? Из-за того, что она передвигает мои вещи, готовит в моей кухне, комментирует, как я развешиваю бельё? Или из-за того, что Серёжа каждый раз делает вид, будто это нормально?
— Я предупреждала, — сказала я. — Месяц назад. Сказала: или ты устанавливаешь границы, или я уезжаю в следующий раз. Ты кивнул и забыл через пять минут.
— Да что я мог сделать! Она уже купила билет!
— Мог позвонить ей. Мог сказать, что нам неудобно. Мог хотя бы спросить меня.
Он опустился на диван, положил телефон на колени. Выглядел растерянным, почти жалким. В такие моменты я вспоминала, каким он был семь лет назад — смешным, нежным, умеющим говорить «нет» всем, кроме меня. Потом мы поженились, и оказалось, что есть один человек, которому он не может отказать никогда.
— Лен, ну она же моя мать, — тихо сказал он. — Она одна. Ей шестьдесят три года.
— Ей шестьдесят три, она на пенсии, у неё своя квартира и подруги, с которыми она играет в лото по четвергам, — я присела рядом, но сумку не выпустила. — Серёж, она не немощная старушка. Она просто привыкла контролировать твою жизнь.
Он молчал. Смотрел в пол. Я знала этот взгляд — он сейчас перебирает аргументы в голове, пытается найти способ убедить меня остаться, но понимает, что их нет.
— А куда ты поедешь? — спросил он наконец.
— К Ирке. Она зовёт уже давно.
— На сколько?
— Не знаю. Посмотрим.
Он поднял голову. В глазах мелькнуло что-то — страх, кажется.
— То есть ты можешь и не вернуться?
Я пожала плечами. Честно — не знала. Ещё утром думала, что это просто демонстрация, что через пару дней вернусь и мы всё обсудим. Но сейчас, глядя на него, на этот вечный детский испуг перед маминым неодобрением, я вдруг поняла: может, и правда не вернусь.
— Зависит от тебя, — сказала я.
Телефон на его коленях ожил — звонок. Имя на экране: «Мама». Серёжа посмотрел на меня, потом на телефон. Взял трубку.
— Алло, мам. Да, я знаю. Слушай, тут такое дело…
Я встала. Пошла к двери. Он продолжал говорить, но я уже не слушала. Знала, чем закончится разговор: «Хорошо, мам, жду тебя». Всегда так.
Ботинки я завязала уже на лестничной площадке. Лифт спускался медленно, гудел, скрипел. На первом этаже пахло сыростью и кошками. Я вышла на улицу — ноябрь, серость, ветер трепал волосы. Достала телефон, написала Ире: «Еду. Встретишь?»
Ответ пришёл через секунду: «Уже ставлю чайник».
В метро было душно и людно. Я стояла у двери, держась за поручень, и думала о том, что должна чувствовать себя виноватой. Или хотя бы неуверенной. Но вместо этого ощущала странную лёгкость, почти невесомость. Как будто сбросила рюкзак, который несла слишком долго.
Ира жила на окраине, в панельной девятиэтажке с облупившейся краской на стенах. Квартира у неё крошечная — однушка, но своя. Никто не входил без стука. Никто не критиковал, как она складывает полотенца.
— Ну что, герои́ня, — сказала она, открывая дверь. — Проходи.
Я разулась, прошла на кухню. Ира уже поставила на стол две чашки, печенье, мёд в стеклянной банке. Села напротив, подперев подбородок ладонью.
— Рассказывай.
— Нечего рассказывать. Просто ушла.
— И как он?
— Растерянный. Испуганный. Не знает, что делать.
— А ты знаешь?
Я посмотрела в окно. Там, за стеклом, качались голые ветки, горел фонарь, шёл редкий дождь.
— Нет, — призналась я. — Но хочу понять. Без него. Без неё.
Ира кивнула. Налила чай — горячий, крепкий, пахнущий чабрецом.
— Знаешь, что самое страшное? — сказала я, обхватив чашку ладонями. — Не то, что он не может ей отказать. А то, что я годами ждала, когда он изменится. Надеялась. Убеждала себя, что вот-вот, ещё чуть-чуть, и он станет другим.
— И?
— И он не станет. Он такой. Он любит меня, но любит и её. И выбирать не умеет. Не хочет. Боится.
Телефон завибрировал. Серёжа: «Мама приехала. Спрашивает, где ты». Потом ещё одно сообщение: «Я сказал, что ты у подруги. Она недовольна».
Я выключила звук и положила телефон экраном вниз.
— Останешься у меня? — спросила Ира.
— Если можно. Ненадолго.
— Сколько нужно.
Мы пили чай до полуночи. Говорили обо всём, кроме Серёжи. О работе, о планах, о том, что Ира хочет завести кота. Где-то в третьем часу я легла на диван в зале, укрылась пледом. Засыпала долго. Думала о том, что завтра нужно будет решить: звонить ему или нет. Возвращаться или искать свою квартиру. Прощать или отпускать.
Но сейчас, в темноте чужой комнаты, под мягким пледом, я впервые за много месяцев чувствовала, что дышу свободно. И этого пока было достаточно.