Тетка Тамара ввалилась в наше жилище субботним утром не как родня, а как суровый воевода с указом о немедленном обыске моей совести.
За её необъятной спиной, кутаясь в безразмерную рубаху, плелся тридцатидвухлетний двоюродный брат мужа — Вадик. Он безостановочно тянул густой дым из светящейся трубочки с таким скорбным видом, будто делал последний вдох в тонущей лодке.
— Значит так, Алиса. Вы отдаете нам свои сбережения. Это не просьба, это спасение семьи, — с порога заявила тетка, даже не попытавшись снять грязные сапоги.
— Доброе утро, — я замерла с кружкой горячего взвара.
— А сбережения перевязать нарядной лентой, или можно просто сложить в холщовый мешок с надписью «Для общества помощи тунеядцам»?
Мой муж Паша, сидевший за складной вычислительной доской, мгновенно прикинулся частью убранства комнаты. Будучи наладчиком сетей связи на большом городском заводе, он привык: если сложное оборудование опасно искрит, лучше ничего не трогать голыми руками и дождаться, пока перегорят защитные предохранители.
Я же трудилась старшим распорядителем в лечебнице телесной красоты. За годы службы я насмотрелась на подобных «страдалиц» с надутыми губами и пустыми кошельками.
Я умела отличать настоящую беду от дешевой подделки. Но там за выслушивание чужих причитаний мне платили щедрую долю, а здесь пытались ободрать как липку на чистом воодушевлении.
— Не язви, Алисочка, морщины появятся! — тетка протолкнулась в поварню с изяществом тяжелого ледокола.
— Положение безвыходное. Вадика обманули лукавые подельники. Долг — пятьсот тысяч. Ему угрожают суровые люди!
Вадик без сил рухнул на деревянную скамью.
— Они шлют мне угрозы через всемирную паутину! Обещают забрать дорогую счетную побрякушку! А там все мои задумки, чертежи! Я великий мыслитель, мне нужен небывалый размах! А вы... просто конторские мыши, вам не дано понять высокий полет мысли.
— Полет мысли, заканчивающийся огромным долгом за счет «конторских мышей» — это мощно, — хмыкнула я.
— Во что же вложил средства наш первопроходец на этот раз? В доставку колотого льда для морских котиков?
— Не твоего ума дело! — взвизгнул Вадик, выпустив облако густого пара.
— Это было передовое товарищество по сдаче рабочих столов в глухой тайге! Заказчики еще просто не доросли до моих озарений!
Я едва не поперхнулась ягодным взваром. Паша в углу вдруг начал очень усердно протирать стеклышки своих очков.
— И как, заказчики не доросли, а вышибалы долгов оказались готовы? — ласково спросила я.
— И с какой радости наши отпускные накопления должны оплачивать эти диковинные затеи?
— Мещанка, — зашипела тетка, прижимая пухлую руку к груди.
— Вы там в своей лечебнице только богатым бока мнете, а Вадик мир изменить пытался! У вас деньги лежат мертвым грузом, Пашка проговорился, что вы хотели жилище обновлять. Обойдетесь без обновок. Родню надо выручать!
Наглость этих двоих можно было смело закатывать в банки и продавать как отраву для сорняков.
— Допустим, — я скрестила руки на груди. — В чем моя выгода?
Тетка с племянником переглянулись. В воздухе отчетливо запахло дешевой балаганной постановкой.
— Мы тут подумали... Если выручите Вадика, я перепишу на вас свою кирпичную постройку на окраине двора.
Каменный склеп, где пахло сыростью и мышами. Он давно служил пристанищем для поломанных лыж и старья. Но место людное, рядом возводили новые дома, и такие строения неуклонно росли в цене.
— Прямо вот так возьмете и перепишете? — изогнула я бровь.
— Сразу же! — подскочил Вадик.
— Матушка крепкое слово дала! Это постоянный доход! Только медяки скинь сегодня, мне до вечернего звона надо долг закрыть.
Вот он, кусок сыра в мышеловке. Слегка подгнивший, но манящий.
— Звучит как разумный уговор, — кивнула я. — Вложения в недвижимое имущество я люблю.
Лица родственников засияли. Вадик суетливо полез за своей переговорной трубкой диктовать счета.
— Но есть крошечная оговорка, — я с громким стуком поставила чашку на стол.
— Утром — бумаги, вечером — деньги. Едем в государственную палату по учету земель. Вы составляете купчую. Получаем расписку от писца о приеме бумаг — я при вас отдаю распоряжение в сберегательную казну о переводе средств.
Самодовольная улыбка мигом сошла с лица тетки.
— Ты родной тетушке не веришь?! — взревела она.
— Я к ней со всей душой, а она бездушные бумажки требует?!
— Вера, бесценная вы моя, — елейно ответила я, — хороша для воскресных посиделок у самовара. Когда речь о полумиллионе, я верю исключительно выписке из государственной книги учета.
— Тварь жадная! — Вадик вскочил, опрокинув скамью.
— Мы к тебе по-родственному! А ты... Прислуга из купальни! Прыщи давишь! Радоваться должна, что мы дозволили тебе в наши высокие дела влезть!
Вежливые уговоры закончились. Я медленно поднялась, включив свой ледяной взгляд.
— Вадик. Мое ремесло учит главному: если ты считаешь откровенное хамство рабочим приемом, неудивительно, что твоя затея на самом дне. Твой внутренний «мыслитель» — просто жалкий недоросль с чужим кошельком.
— Да как ты смеешь кровиночку унижать! — пошла в лобовую атаку тетка. — Отдали бы вам это строение! Потом! Когда Вадик на ноги встанет!
— «Потом» — это лукавая замена слова «никогда», — отрезала я.
— Вы ни мгновения не собирались отдавать постройку. Вы думали: «Алиса глупая, вытрясем сбережения, а про сделку скажем — передумали». Это называется неприкрытое воровство на доверии.
— Паша! — взвизгнула тетка. — Ты слышишь, как твоя жена с кровной родней разговаривает?! Осади её немедленно!
Паша спокойно закрыл свою вычислительную доску. Встал и посмотрел на пришедших как на грязную ветошь.
— Тетя Тома. Алису не нужно осаживать. Она на своем законном месте. В своем жилище.
Тетка попыталась возразить, но муж жестко поднял руку.
— Разберем ваш порядок. Вадик влезает в сомнительную затею. Прогорает. Вы требуете, чтобы мы расплатились из наших сбережений. Прикрывая это словом «родня». Это разбойный набег на нашу казну.
— Вадик, у тебя редкий дар: извлекать выгоду из чужого чувства вины. «Хочу свое дело» — матушка идет к ростовщикам. «У меня долг» — брат отдаст заначку. В настоящем мире за оплошности платят звонкой монетой, а не цветастыми сказками.
— Ты просто завидуешь! — пискнул брат. — Сидишь в пыльной конторе за жалкое жалованье!
— Ходишь по краю ты исключительно за чужой счет, — отрезал Паша. — Я устал быть бездонной бочкой для оплаты твоих провалов. Матушка тебя содержит так старательно, что ты забыл об ответственности. Любить чадо — значит дать ему удочку, а не таскать рыбу из чужих погребов.
Тетка покраснела.
— Бессовестный! Подкаблучник! Я тебя нянчила!
Паша невесело усмехнулся.
— Мужчина, не отдающий кровные по первому требованию родни — подкаблучник. А молча оплачивающий прихоти взрослого лба — гордость семьи.
— Вычеркиваю себя из вашей книги правил. Либо едем в земельную палату оформлять бумаги, либо вы решаете свои денежные головоломки сами. Выход там же, где вы вошли.
Они вылетели так стремительно, словно за ними гналась городская стража.
Прошло две недели.
Я сидела в комнате для отдыха нашей лечебницы, когда позвонил Паша.
— Знаешь, что с той кирпичной постройкой? Тетка попыталась сбыть ее ушлому мужику с соседнего двора. Тот заказал выписку. Оказалось, строение уже полтора года в глухом залоге у ростовщиков.
— Вадик брал ссуду на свою прошлую задумку — разведение пушного зверя в неволе. Зверьки разбежались, а огромный долг остался.
Я рассмеялась до слез. Выдающаяся воровская затея руками недоучек.
— А что с нашим «великим мыслителем»? — спросила я.
— Вышибалы долгов оказались не ценителями возвышенных раздумий. Вадику пришлось продать все свои дорогие игрушки и пойти в услужение. Разносит тяжелые тюки с едой по дворам.
Совет от автора: В денежных делах с родней ведите себя как на приеме у лекаря: сначала придирчиво изучаем дозволительные грамоты, и только потом подставляем лицо. Зарубите себе на носу: никогда не платите серебром за услугу, которую вам еще не оказали. Даже если любимая тетушка клянется своим здоровьем. Чаще всего под красивой вывеской «Семейная выручка» скрывается наглый обман: просроченное зелье чужих желаний, которое вольют в вас за ваш же счет. Берегите свои сундуки и душевное равновесие.