— Анжела, ты опять взяла моё полотенце! Я видела! Вот оно лежало здесь, а теперь нет. У тебя что, своих нет? Или ты специально?
Наиля Андреевна стояла в дверях ванной — руки в боки, халат в цветочек, взгляд прокурора. Анжела в этот момент чистила зубы и смотрела на свекровь в зеркало. Молча. Потому что с набитым пастой ртом особо не поспоришь.
— Я жду ответа.
Анжела сплюнула, умылась, повесила своё — именно своё — полотенце обратно на крючок.
— Наиля Андреевна, я своим пользовалась.
— Ага, своим. Конечно. А то я не вижу.
И ушла. Зашаркала тапочками по коридору, что-то бубня себе под нос. Анжела посмотрела в зеркало на собственное отражение. Двадцать восемь лет, бухгалтер в строительной компании, неплохая зарплата, неплохая внешность — и вот она живёт в этой квартире уже полтора года и каждое утро начинается примерно так.
Они с Кириллом въехали сюда после свадьбы «временно». Снять квартиру — дорого, накопить — надо время. Всё логично, всё по-человечески. Только вот «временно» как-то незаметно стало бессрочно.
Квартира была трёхкомнатная, на четвёртом этаже панельки в Выхино. Наиля Андреевна занимала большую комнату, дед Андрей — маленькую, которую он гордо называл «своими апартаментами». Кирилл с Анжелой ютились в средней, где с трудом помещались кровать, шкаф и тумбочка.
Деда Андрея Анжела боялась с первого же дня. Точнее — не боялась, а брезговала, что, честно говоря, хуже. Он был отцом Наили — семьдесят два года, пенсия, тельняшка, пивное пузо и практически полное отсутствие зубов, из-за чего он чавкал так, что это было слышно из другой комнаты. От него всегда пахло — не сегодняшним пивом, а каким-то многолетним, въевшимся в кожу перегаром. Он купался редко и как будто не считал это проблемой.
Каждую пятницу к нему приходили «мужики» — такие же дедки в разной степени помятости. Они рассаживались на кухне, доставали бутылки и начинали. Орали про футбол, про политику, про то, как раньше всё было лучше. Посуда гремела, пепельница переполнялась, и к утру субботы плита выглядела так, будто на ней разыграли битву народов.
Убирала, само собой, Анжела.
— Ну ты же молодая, — говорила Наиля Андреевна таким тоном, будто это объясняло всё на свете.
В ту среду Анжела пришла домой в половину восьмого — задержалась на работе, закрывала квартал. В сумке лежал пакет с продуктами: купила куриное филе, овощи, йогурты себе на завтраки. Обычный такой набор. Поставила пакет на кухонный стол, начала разбирать.
Наиля Андреевна возникла мгновенно — как будто стояла за дверью и ждала.
— Это что?
— Продукты.
— Я вижу, что продукты. Филе зачем? У нас есть курица в морозилке.
— Я знаю. Это моё, отдельно.
Свекровь взяла пачку йогуртов, повертела в руках, посмотрела на ценник.
— Сто двадцать рублей штука. Четыре штуки. Это почти пятьсот рублей на йогурты. Ты понимаешь, что это расточительство?
Анжела почувствовала, как что-то внутри начинает медленно, но верно закипать.
— Наиля Андреевна, это мои деньги.
— Ты живёшь в нашей квартире. Ешь нашу еду. Ходишь в наш магазин.
— Я покупаю продукты сама. И готовлю тоже сама — для всей семьи, между прочим.
— Значит, можешь и общие йогурты купить. Зачем отдельные?
Анжела убрала йогурты в холодильник на свою полку — да, у неё была отдельная полка, завоёванная в ходе долгих переговоров, — и повернулась к свекрови.
— Потому что мне так нравится.
Вечером за ужином Наиля Андреевна завела разговор при Кирилле. Как обычно — вскользь, будто между прочим.
— Кирюш, вы с Анжелой в этом месяце в общий котёл сдали?
Кирилл жевал, не поднимая глаз.
— Сдали, мам.
— Анжела сколько положила?
Анжела отложила вилку.
— Столько же, сколько и в прошлом месяце. Десять тысяч.
— А зарплата у тебя сколько?
Это был момент. Вот прямо тот самый момент, когда человек либо отвечает, либо потом всю жизнь жалеет, что промолчал.
— Стоп, — сказала Анжела спокойно. Очень спокойно — настолько, что Кирилл наконец поднял глаза. — Это моя зарплата, и распоряжаюсь ею я.
Наиля Андреевна открыла рот.
— Я просто спросила...
— Вы спросили о моей зарплате. Это не ваше дело.
За столом стало тихо. Дед Андрей в своей тельняшке прихлёбывал чай и смотрел в телефон — ему было, в общем-то, всё равно. А вот Наиля Андреевна смотрела на Анжелу так, будто та только что сделала что-то неслыханное.
— Кирилл, ты слышал?
— Мам, не надо...
— Нет, ты слышал, как она со мной разговаривает? В моём доме!
Кирилл положил вилку. Анжела ждала — интересно, что он скажет. Это был тот редкий момент, когда муж мог хотя бы попробовать встать на её сторону.
— Анжел, ну зачем так резко...
Вот и ответ.
Анжела встала из-за стола, взяла тарелку — свою тарелку, с остатками гречки и курицей, которую она же и приготовила, — и ушла в комнату. Не хлопнув дверью, не сказав ничего лишнего. Просто ушла.
Лёжа на кровати и уставившись в потолок, она думала о тёте Вере.
Тётя Вера была маминой сестрой, жила одна в двушке на Нагатинской — муж умер три года назад, детей не было. Она несколько раз говорила Анжеле: «Приезжай, поживи, места хватит». Анжела каждый раз отмахивалась — неудобно, взрослые люди, у каждого своя жизнь.
Но сегодня она достала телефон и написала тёте просто: «Как ты там?»
Ответ пришёл через минуту: «Отлично. Только что поставила пиццу в духовку и смотрю сериал. А ты?»
Анжела смотрела на этот текст и думала: пицца, сериал, никто не считает твои йогурты. Никто не спрашивает, сколько ты зарабатываешь. Никто не орёт про футбол в пятницу вечером.
Она написала: «Можем встретиться на выходных? Есть разговор».
А в пятницу пришли дедовы мужики.
Анжела услышала их ещё на лестнице — громкий смех, звяканье пакетов. Зашли ввалились в прихожую, наполнив её запахом сигарет и чего-то неопределённо кислого и вонючего.
— Анжел! — крикнул дед Андрей из кухни. — Поставь чайник, и закуску какую-нибудь сделай, а?
Она стояла в коридоре с книгой в руках и смотрела на кухонную дверь.
— Дед Андрей, я устала. Сделайте сами.
Пауза.
— Чего?
— Я говорю — сами сделайте.
Из кухни вышла Наиля Андреевна — она, видимо, уже была в курсе предстоящей вечеринки и встречала гостей с привычной покорностью.
— Анжела, неудобно же. Люди пришли.
— Наиля Андреевна, — произнесла Анжела тихо, — я не домработница.
И ушла к себе. Заперла дверь на щеколду, надела наушники, включила музыку.
За стеной гудела компания, гремела посуда, и в какой-то момент что-то явно разбилось — потому что раздался дружный хохот. Утром она знала, что увидит на кухне. И знала, что убирать за ними снова попытаются заставить её.
Но что-то в этот вечер изменилось. Анжела сама не понимала что — но ощущение было такое, будто она наконец нашла какую-то точку опоры внутри себя. Маленькую, но твёрдую.
Она открыла переписку с тётей Верой и подтвердила встречу на субботу.
Надо поговорить. Серьёзно поговорить.
В субботу утром Анжела встала раньше всех.
Тихо оделась, взяла сумку, вышла из комнаты. На кухне — как она и предполагала — стоял разгром. Три пустые бутылки на столе, четвёртая почему-то в раковине. Сковородка с засохшими остатками яичницы, которую кто-то из дедовых гостей решил приготовить самостоятельно и, судя по состоянию плиты, делал это с закрытыми глазами. На полу — хлебные крошки и след от чего-то липкого.
Анжела остановилась в дверях кухни. Посмотрела на всё это хозяйство.
И вышла из квартиры, не притронувшись ни к чему.
Тётя Вера открыла дверь в домашних брюках и свитере, с чашкой кофе в руке — живая иллюстрация к понятию «человек в своей тарелке».
— Заходи, я пирожки купила в пекарне на углу. С капустой и с мясом, выбирай.
Квартира у неё была небольшая, но такая обжитая, такая настоящая — книги на полках, фотографии на стенах, на подоконнике три горшка с геранью. Никакого казённого порядка и никакого хаоса. Просто дом.
Анжела села на диван, взяла пирожок с мясом и некоторое время просто молчала. Тётя Вера не торопила — она вообще умела молчать рядом с человеком так, что это не давило, а наоборот.
— Вер, я хочу уйти от них, — сказала наконец Анжела.
— От Кирилла или от всей семьи?
— Я уже не очень понимаю, где заканчивается Кирилл и начинается его семья.
Тётя Вера отпила кофе, поставила чашку на журнальный столик.
— Давно так думаешь?
— Давно. Но вчера что-то щёлкнуло. — Анжела усмехнулась. — Она спросила, сколько я зарабатываю. За ужином. При всех.
— А Кирилл?
— Попросил меня не быть резкой.
Тётя Вера посмотрела на неё внимательно — без жалости, без театрального сочувствия, просто внимательно.
— Анжел, ты же понимаешь, что это не изменится?
— Понимаю. Поэтому и пришла.
Разговор получился долгим. Тётя Вера не уговаривала и не отговаривала — она просто задавала вопросы, от которых Анжеле становилось всё яснее, что картина, которую она пыталась не замечать полтора года, на самом деле давно сложилась.
Когда Анжела вернулась домой — уже во второй половине дня — в квартире была Наиля Андреевна с какой-то тетрадкой в руках. Это была не просто тетрадь. Это был, как выяснилось, финансовый журнал.
— Я посчитала, — сказала свекровь, не здороваясь. — Ты в этом месяце потратила на свои продукты около четырёх тысяч. Отдельно от общего котла. Это нечестно.
Анжела сняла куртку, повесила на крючок.
— В каком смысле нечестно?
— В прямом. Мы все вместе живём, все вместе тратим. А ты себе покупаешь отдельно.
— Потому что я в общий котёл сдаю десять тысяч и этого более чем достаточно.
— Недостаточно. — Наиля Андреевна открыла тетрадь. — Вот, смотри. Коммуналка — столько-то, продукты общие — столько-то, средства для уборки...
— Наиля Андреевна, — перебила её Анжела ровным голосом. — Закройте тетрадь.
Свекровь подняла глаза.
— Что?
— Я сказала — закройте. Я не буду это обсуждать.
Из маленькой комнаты в коридор вышел дед Андрей — в тельняшке, со стаканом в руке, явно заинтересованный развитием событий. От него несло вчерашним.
— О, скандал? — сказал он почти радостно.
— Папа, иди к себе, — бросила Наиля Андреевна, но он никуда не пошёл, прислонился к дверному косяку и стал наблюдать.
Тут из комнаты появился Кирилл. Он, видимо, слышал всё с самого начала — просто не торопился выходить.
— Что происходит?
— Твоя жена отказывается нормально разговаривать, — сообщила Наиля Андреевна.
— Я разговариваю нормально, — сказала Анжела. — Я просто не собираюсь отчитываться за каждую потраченную копейку.
Кирилл посмотрел на мать, потом на жену. В его взгляде было то самое выражение, которое Анжела уже хорошо изучила — усталое, уклончивое. Он всегда так смотрел, когда не хотел принимать сторону. А не принимать сторону — это тоже выбор, просто трусливый.
— Ну, мам, ну правда, не надо с тетрадкой...
— Кирилл, — сказала Наиля Андреевна с нажимом, — ты мужчина или нет? Объясни своей жене, как устроена семья.
Дед Андрей хохотнул в своём углу.
Анжела развернулась и пошла в комнату.
Ночью она лежала и думала. Кирилл пришёл через полчаса, лёг рядом, долго молчал — а потом сказал:
— Ты зря так с матерью.
Анжела не ответила. Смотрела в потолок и думала о том, что тётя Вера, уже прощаясь, сказала ей кое-что важное.
«Комната свободна. Ты это знаешь».
Просто так сказала. Без нажима. Но Анжела эти слова слышала сейчас совершенно отчётливо — будто не два часа назад, а прямо сейчас, в темноте этой комнаты, где на них с Кириллом приходилось по полметра жизни на каждого.
В понедельник она позвонила на работе знакомой из соседнего отдела — та снимала квартиру и однажды упоминала, что хозяйка сдаёт ещё одну в том же доме. Может, ещё сдаёт, а может, нет — но узнать-то можно.
Просто узнать.
Ни на что не решаясь — просто узнать.
Квартира сдавалась.
Анжела узнала об этом в понедельник в обеденный перерыв — позвонила коллеге Светлане, та сразу же скинула номер хозяйки. Однушка, пятый этаж, приличный район, адекватная цена. Анжела перезвонила, договорилась посмотреть в среду вечером.
Два дня она ходила с этим знанием внутри — молча, никому не говоря. На работе была как обычно, дома делала что положено, отвечала на вопросы. Только что-то в ней уже переключилось — как тумблер, который щёлкнул и больше не щёлкнет обратно.
В среду квартира оказалась именно такой, какой Анжела её себе представляла. Небольшой, немного старомодной — обои в мелкий цветочек, советский ещё кафель в ванной — но чистой, светлой и, главное, тихой. Хозяйка — пожилая женщина по имени Зинаида Павловна — оказалась без претензий: не курить, не шуметь после одиннадцати, платить вовремя.
Анжела стояла у окна и смотрела во двор. Там росли деревья, стояли лавочки, бегала какая-то собака. Обычный московский двор. Никаких дедовых мужиков, никакой тетради с подсчётами, никакого запаха перегара по утрам.
— Беру, — сказала она.
Собиралась в четверг вечером, пока Кирилл был на работе.
Не то чтобы специально ждала его отсутствия — просто так получилось. Достала чемодан, который хранился под кроватью, и методично начала складывать вещи. Одежда, документы, ноутбук, косметика. Книги — только самые важные, остальные потом. С кухни забрала свою любимую кружку и маленькую турку для кофе — подарок мамы.
Наиля Андреевна появилась в дверях комнаты минут через двадцать.
Посмотрела на чемодан. На Анжелу. Снова на чемодан.
— Это что такое?
— Я ухожу.
Пауза была долгой.
— Куда это — уходишь?
— Насовсем, Наиля Андреевна.
Свекровь вошла в комнату, встала посередине, будто хотела собой перекрыть пространство.
— Ты с ума сошла? А Кирилл? Ты вообще понимаешь, что делаешь?
— Понимаю. — Анжела сняла с вешалки куртку, аккуратно сложила поверх вещей. — Именно поэтому и делаю.
— Я немедленно звоню сыну!
— Звоните.
Наиля Андреевна вышла в коридор, и оттуда сразу послышался её голос — напряжённый, быстрый. Анжела закрыла чемодан, застегнула замки. Взяла сумку с документами, проверила — паспорт, трудовая, папка с бумагами. Всё на месте.
Из маленькой комнаты в коридор вышел дед Андрей. В тельняшке, само собой, с вечной своей кружкой. Посмотрел на чемодан у ног Анжелы с нескрываемым любопытством.
— Съезжаешь?
— Да.
Он помолчал, потом неожиданно сказал:
— Ну и правильно.
Наиля Андреевна, услышав это, вернулась в коридор и посмотрела на отца так, что тот немедленно скрылся обратно в своей комнате.
Кирилл приехал через сорок минут — Анжела ещё не успела вызвать такси. Вошёл в прихожую, увидел чемодан, увидел её лицо — и почему-то сразу понял, что кричать бесполезно.
— Анжел...
— Кирилл, давай без сцен.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Он провёл рукой по волосам, сел на тумбочку в прихожей. Выглядел растерянным — и Анжела почти почувствовала что-то похожее на жалость. Почти.
— Из-за чего? Из-за тетради этой дурацкой?
— Нет. Не из-за тетради.
— Тогда из-за чего?
Анжела посмотрела на него — на этого человека, с которым прожила три года, из которых полтора — вот здесь, в этой квартире. Она видела его таким, каким он был на самом деле: не злым, не жестоким — просто слабым. Удобно устроившимся между матерью и женой и не желающим ничего менять, потому что так проще.
— Ты ни разу не встал на мою сторону. Ни разу за полтора года.
— Я старался сглаживать...
— Сглаживать — это не поддерживать. Это просто трусость, Кирилл.
Он замолчал. Наиля Андреевна стояла в дверях кухни и слушала — молча, что само по себе было странно.
Анжела достала телефон и вызвала такси. Три минуты.
Когда такси пришло, она взяла чемодан и сумку. В дверях обернулась — Кирилл всё ещё сидел на тумбочке. Наиля Андреевна смотрела с таким выражением, будто просчитывала что-то в уме. Наверное, уже прикидывала, кто теперь будет готовить и убирать.
Анжела вышла и закрыла дверь.
В лифте она выдохнула — медленно, до конца, как будто выпускала что-то, что держала в себе очень долго.
Заявление о разводе она подала через две недели.
За это время Кирилл звонил четыре раза. В первый раз говорил, что она погорячилась. Во второй — что мать готова извиниться. В третий — что надо поговорить. В четвёртый звонила уже сама Наиля Андреевна, и разговор длился ровно столько, сколько потребовалось Анжеле, чтобы нажать «завершить вызов».
В МФЦ было людно и пахло казённым помещением. Анжела сидела на пластиковом стуле с талончиком в руке и смотрела на табло с номерами. Рядом сидела пожилая пара — они о чём-то тихо переговаривались и смеялись. Анжела смотрела на них и думала: вот бывает же.
Когда вызвали её номер, она подошла к окошку, положила документы и сказала абсолютно спокойно:
— Развод. Детей нет, имущество не делим.
Сотрудница кивнула, начала оформлять. Обычная процедура. Ничего особенного.
Однушка с советским кафелем и обоями в цветочек стала неожиданно быстро своей.
Анжела купила новое постельное бельё — сама выбрала, никто не считал деньги. Поставила турку на чистую плиту, сварила кофе, села у окна. Во дворе всё так же бегала та собака. Деревья стояли — живые, молчаливые, свои.
Тётя Вера приехала в гости в первую же субботу, привезла пирог и бутылку хорошего вина.
— Ну как ты?
— Хорошо, — сказала Анжела. И это была чистая правда — без оговорок, без «но», без «постепенно привыкаю».
Просто хорошо.
Они сидели до позднего вечера, разговаривали, смеялись. За стеной никто не орал. На кухне никто не громил посуду. И никакая тетрадь с подсчётами не лежала на столе.
Анжела налила себе ещё вина и подумала, что жизнь — она, в общем-то, довольно простая штука. Если, конечно, не позволять чужим людям делать из неё что-то невыносимое.
А она — больше не позволит.