- Ты что, издеваешься? - Николай поставил тарелку с таким стуком, что ложка соскочила на стол. - Это вообще есть можно?
Лена стояла у плиты, не оборачиваясь. Суп был обычный, картофельный, как всегда по средам. Она сварила его в половине шестого, подогрела в восемь, когда он не пришел, подогрела снова в десять, когда услышала его шаги на лестнице.
- Я три раза грела, - сказала она ровно.
- Грела она! - Он отодвинул тарелку. - Развариха. Сидишь в своей библиотеке, пыль нюхаешь, а дома пустая кастрюля.
Лена наконец повернулась. Николай сидел в расстегнутой рубашке, галстук свисал набок, волосы слиплись. От него несло заводской столовой и водкой, этим кисловатым запахом, который она за последние пять лет научилась чуять еще с лестничной площадки.
- Коля, поешь и иди спать. Уже одиннадцать.
- Не указывай мне, - он поднял глаза, и она увидела в них то самое, темное. - Думаешь, я не понимаю, как ты на меня смотришь? Смотришь, как на пустое место.
- Я вообще сейчас никак не смотрю. Я устала.
- Она устала! - Он засмеялся, коротко и неприятно. - Книжки перебирала, устала. Ты бы на завод сходила, вот где устают.
Лена взяла со стола ложку, положила ее обратно к тарелке. Руки были спокойные, она это отметила, как что-то постороннее. Раньше руки дрожали сразу. Теперь дрожь приходила позже, уже потом, когда он засыпал и она сидела на краю кровати в темноте.
- Ладно, - сказала она. - Не хочешь есть, не ешь. Я иду спать.
- Стой.
Она остановилась.
- Иди сюда, говорю.
- Коля, не надо.
Он встал. Стул скрипнул по линолеуму. Лена сделала маленький шаг назад, к холодильнику, это было автоматически, тело само знало, что нужно иметь за спиной что-нибудь твердое.
- Не надо ей, - он шел медленно, покачиваясь самую малость. - Не надо готовить нормально, не надо встречать мужа, не надо ничего. Кто ты вообще такая, чтоб говорить мне не надо?
- Я твоя жена, - сказала она, и это прозвучало как-то горько, почти смешно.
- Жена, - он повторил слово, как пробует на вкус. - Жена должна дом держать. А ты что держишь? Пыль на полках?
- Коля, я прошу тебя, отойди, ложись спать, завтра поговорим.
- Сейчас поговорим.
Он занес руку, и она привычно пригнулась, прикрыв лицо локтем. Но в этот раз он не ударил ладонью, а толкнул двумя руками, в плечи, резко и сильно. Она не удержалась, полетела назад, и угол навесного шкафа, деревянный, острый, встретил ее затылок с коротким, отчетливым звуком.
Лена сидела на полу. Линолеум был холодный, в цветочек, старый, купленный еще до свадьбы. Она смотрела на этот цветочек и чувствовала, как по шее что-то теплое, медленное. Боль была острой и одновременно далекой, как через вату.
Николай стоял над ней. Он смотрел на нее с выражением человека, которого что-то разочаровало, но некритично.
- Вставай, нечего разлеживаться.
Лена не вставала. Она смотрела на линолеум и думала ни о чем. Просто смотрела. Потом что-то произошло внутри, не громко, не торжественно, без слез и решительных слов. Что-то просто встало на место. Тихо щелкнуло и встало.
- Иду, - сказала она.
Она поднялась, держась за холодильник. Николай уже шел к дивану, потеряв к ней интерес. Лена постояла минуту, потом пошла в ванную, намочила полотенце, приложила к затылку. Посмотрела на себя в зеркало. Женщина сорока семи лет, с темными кругами под глазами и мокрым полотенцем на голове, смотрела на нее из зеркала без всякого выражения.
- Всё, - сказала Лена этой женщине. Не как клятву. Просто как факт.
Она дождалась, пока из комнаты донесется храп, ровный и глубокий. Потом вышла в коридор, достала с антресоли старую дорожную сумку из брезента, купленную еще в конце восьмидесятых, когда они с подругами ездили в Крым. Сумка была пыльная, с прожженным боком, где-то когда-то ее поставили на горящий окурок. Лена протерла ее тряпкой.
Она собирала тихо и быстро, как человек, который давно обдумал, что возьмет, хотя на самом деле никогда не обдумывал. Документы из ящика комода, паспорт, пенсионное, медицинский полис, лежали там всегда аккуратной стопкой, словно ждали. Две смены белья. Свитер серый, который она любила. Тапочки домашние, почему-то тапочки. Деньги, которые откладывала с библиотечной зарплаты последние полгода в конверте за томиком Тургенева, такая нехитрая заначка, и смешно, и не смешно. Телефон зарядила в розетку на десять минут, пока стояла и смотрела в окно на ночной двор.
В прихожей она остановилась перед маленьким зеркалом. Сняла с пальца обручальное кольцо. Простое золотое кольцо, купленное двадцать лет назад в ювелирном у вокзала, широкое и тяжелое. Положила на тумбочку у двери. Не бросила. Не спрятала. Просто положила, как кладут вещь, которая тебе больше не принадлежит.
Вышла, не хлопнув дверью.
На улице был ноябрь, мелкий дождь, фонарь моргал через раз. Лена шла к остановке с сумкой на плече и думала о том, что надо позвонить Кате. Дочь жила в Екатеринбурге, училась на четвертом курсе педагогического, хорошая, умная девочка. Звонить сейчас было нельзя, час ночи. Напишет утром.
В кассе вокзала сидела женщина с нарисованными бровями и смотрела в монитор.
- До Ключей есть билет? - спросила Лена.
- До Ключей, - кассирша набрала что-то. - Автобус в шесть сорок пять. Брать?
- Беру.
Она просидела в зале ожидания пять часов на деревянной скамье с высокой спинкой. Рядом дремал мужчина в телогрейке, у ног стоял рюкзак. Где-то плакал ребенок, потом перестал. Лена не спала. Она держала сумку на коленях и иногда трогала затылок, там уже не текло, просто пульсировало тупо и надоедливо. Она думала о матери. Анна Ивановна не знала, что дочь едет, и не знала ничего про последние пять лет, только догадывалась, видно было по тому, как она смотрела при редких приездах, внимательно и молча.
Автобус был старый, дребезжал на каждой выбоине. Лена сидела у окна. За окном сначала был город, потом пригород с гаражами и садовыми товариществами, потом поля, потом лес. Светало медленно, нехотя, ноябрьское небо разбавлялось серым. Лена смотрела на лес и думала о том, что последний раз была в Ключах три года назад, на пасху, и что мама, наверное, опять не починила забор, говорила починит, да все некогда.
Ключи встретили ее запахом дыма, коровьим мычанием откуда-то издалека и грязью на дороге от калитки. Лена шла по деревенской улице с сумкой, и несколько кур шарахнулись из-под ног. Дом Анны Ивановны стоял в конце улицы, крепкий, с голубыми наличниками, с рябиной у крыльца. Рябина была вся в ягодах, красная, яркая на фоне серого утра.
Анна Ивановна открыла дверь раньше, чем Лена постучала. Стояла на пороге в халате и шерстяных носках, смотрела на дочь. Помолчала секунду.
- Заходи, - сказала она. - Чай поставлю.
Вот и всё. Никаких вопросов, никаких всплеснутых рук, никакого «я так и знала» и «говорила тебе». Лена вошла, поставила сумку, села на табуретку у стола. Мать возилась с чайником, спиной к ней. Потом обернулась, посмотрела на затылок, на след от удара, который уже оформился в синяк с запекшейся ссадиной.
- Голова болит?
- Немного.
Мать принесла какую-то мазь из комода, помазала молча, осторожно, своими пальцами в венах. Потом обняла. Просто обняла, крепко, не говоря ничего. Она пахла хозяйственным мылом и чем-то теплым, домашним, материным. Лена уткнулась ей в плечо и заплакала, первый раз за эту ночь, коротко и некрасиво, как плачут от усталости.
- Ну, ну, - сказала мать, поглаживая ее по голове. - Всё теперь.
Лена прожила первую неделю, почти не выходя из дома. Спала много, по десять часов, что было ей несвойственно, она всегда была жаворонком. Просыпалась, слышала, как мать возится на кухне, как кричат петухи, и лежала, глядя в потолок с трещиной в виде реки. Трещина была и в её детстве, она помнила её с тех пор.
Мать не торопила. Не говорила, что нужно что-то решать, звонить кому-то, подавать на развод. Просто кормила, просто разговаривала за ужином о соседях, о том, что у Тимофеевны корова заболела, о том, что в магазин привезли хорошую муку. Обычные деревенские разговоры, простые и неторопливые, как сама деревня.
Лена начала помогать по хозяйству. Сначала понемногу, с дровами, с уборкой, потом все больше. Она обнаружила, что физический труд, настоящий, когда руки заняты и голова отдыхает, дает что-то такое, чего не давала вся ее библиотечная работа с разговорами и тишиной. Усталость от дров была честная и чистая, без привкуса страха.
Катя позвонила через три дня. Лена ответила на звонок, вышла в огород, чтоб мать не слышала.
- Мам, папа звонил. Говорит, ты уехала. Что случилось?
- Я в Ключах, у бабушки.
- Мам.
- Всё в порядке, Кать.
- Мам, это снова было?
Лена помолчала. Смотрела на грядки, на которых еще торчала сухая ботва от помидоров, которую не успели убрать.
- Я ушла. Насовсем ушла.
Катя молчала долго. Потом сказала тихо:
- Слава богу.
Лена не ожидала именно этого. Ей казалось, что дочь будет уговаривать, расстроится, скажет, что надо было поговорить, решить по-хорошему. Но нет.
- Ты давно должна была, - сказала Катя. - Я боялась тебе говорить. Думала, обидишься.
- Я не обижусь.
- Ты там надолго?
- Не знаю. Наверное, насовсем.
Они помолчали вдвоем, и это молчание было легким.
- Я приеду на новый год, - сказала Катя. - Хорошо?
- Хорошо.
Николай звонил несколько раз. Сначала сердито и требовательно, приедешь или нет, не дури, поговорить надо. Потом один раз жалобно, ты моя жена, я без тебя не могу. Лена слушала и ничего не отвечала, потом сбрасывала. Потом поставила его номер в черный список. Это тоже было что-то. Маленькое, но что-то.
Зима в Ключах была снежная. Лена рубила дрова, чего не делала с подросткового возраста, и первое время мышцы болели так, что она смеялась сама над собой, стоя под душем. Ходила с матерью на рынок в соседнее село, помогала нести сумки. Вечерами они сидели перед телевизором, мать вязала, Лена читала, и это спокойствие было такое плотное, что иногда Лена ловила себя на том, что прислушивается, ожидая какого-то звука, шагов или голоса, но звука не было.
Спать без страха она научилась не сразу. Месяца полтора засыпала с трудом, просыпалась в три ночи от любого звука, от того, что скрипнет дерево или мать кашлянет за стеной. Потом стало лучше. Потом прошло.
В феврале Анна Ивановна как-то сказала за завтраком, не глядя на дочь, будто говорит просто так:
- Тут Галина Петровна из школы заходила. Говорит, у них учительница по русскому уволилась, уехала в город. Ищут кого-то.
Лена посмотрела на мать.
- Я библиотекарь.
- Ты филолог по образованию.
- Это двадцать лет назад было.
- Ну и что, - мать поставила чашку. - Руки не отвалятся, сходи, поговори с Галиной.
Лена сходила. Галина Петровна, директор школы, невысокая женщина с короткой стрижкой и очками на цепочке, смотрела на нее с сомнением, но добродушным.
- Вы уже работали учителем?
- Нет. Я библиотекарь. Но образование педагогическое, русский язык и литература.
- Дети тут разные. Есть сложные.
- Я двадцать лет проработала с читателями, - сказала Лена. - Там тоже были разные.
Галина Петровна чуть улыбнулась.
- Придете на пробный урок в пятницу?
Пришла. Урок давала в шестом классе, пятнадцать человек, смотрели на нее с деревенской прямотой, без стеснения, но и без злости. Она вела про Пушкина, про письмо Татьяны, вдруг ей самой стало интересно, и она отошла от конспекта и просто начала говорить с ними, что бы вы сделали на месте Татьяны, вот она написала письмо, призналась, а он что? И дети заговорили, наперебой, с мнениями и спорами, и сорок пять минут пролетели.
- Берем вас, - сказала Галина Петровна после урока.
Лена вернулась домой, сняла сапоги у порога, прошла в кухню. Мать стояла у плиты.
- Ну?
- Взяли.
Мать кивнула, как будто иначе и быть не могло.
Работа давалась непросто поначалу. Она не была учителем, она была библиотекарем, человеком тихой, боковой профессии, и перед классом стоять, держать тридцать пар глаз это было другое. Первые недели она возвращалась домой с гудящей головой. Но потом втянулась, нашла свой ритм, поняла, кто из детей смотрит и понимает, кто делает вид, кто откровенно скучает и ему надо давать задачу руками, иначе уснет.
Среди учеников в седьмом классе был Паша Смирнов, мальчик с вихром на макушке и серьезными серыми глазами. Он был не из самых разговорчивых, но читал, это было видно по тому, как он отвечал на уроках, не пересказывал, а думал над текстом. Однажды она спросила его после урока:
- Ты что читаешь сейчас?
- Купера, - сказал он, немного удивившись вопросу. - Зверобой.
- Хорошая книжка. Ты ее сам нашел или тебе дали?
- Папа дал.
Потом на родительском собрании она увидела отца. Сергей Смирнов, мужчина лет пятидесяти, высокий, в простой клетчатой рубашке, с большими руками плотника. Пришел один, без жены, Лена уже знала, что он вдовец, жена умерла несколько лет назад. Сидел прямо, слушал внимательно, не играл в телефон, как другие отцы.
- Паша хорошо занимается, - сказала она ему после собрания. - Думает над текстами.
- Я рад, - сказал он просто. Посмотрел на нее спокойно, без лишнего. - Он про вас говорит хорошо.
- Мы с ним кооперируемся вокруг книг, - сказала она и сама почему-то улыбнулась.
Он тоже улыбнулся, коротко.
Весна пришла в Ключи в конце апреля, разом, шумно. Снег сошел за четыре дня, и земля была черная и мокрая, и пахло так, что хотелось стоять и дышать. Лена ходила на работу пешком, мимо реки, мимо старой мельницы, мимо огородов, которые уже вскапывали. Ей исполнилось сорок восемь в марте. Катя приехала на новый год, как обещала, и прожила десять дней, и они ходили с матерью в лес, вернее просто гуляли вдоль опушки, потому что Анне Ивановне далеко было трудно идти.
- Ты тут хорошо выглядишь, - сказала Катя однажды вечером, когда мать уже ушла спать.
- Я тут хорошо себя чувствую, - ответила Лена.
- Ты не скучаешь по городу?
Лена подумала честно.
- По библиотеке скучаю. По своим старым читателям. По одной подруге. По городу, нет.
- А по папе?
Лена посмотрела на дочь.
- По какому папе? По тому, каким он был в первые годы, иногда. По тому, каким стал, нет.
Катя кивнула и ничего не добавила.
Школьный класс у Лены в том году был разбит по расписанию неудобно, три урока подряд, потом окно, потом два. В окно она иногда оставалась в учительской с книгой или шла в школьную библиотеку, маленькую, с кривыми полками и допотопным каталогом в бумажных карточках. Библиотекарша Нина Федоровна была уже на пенсии, работала по привычке, из любви, и радовалась любому, кто заходил.
В один из майских дней Лена сидела в учительской, проверяла сочинения, когда услышала в коридоре стук и голос Галины Петровны:
- Вот тут, Сережа, третий стул шатается, совсем развалится скоро.
Сергей Смирнов вошел в учительскую с инструментами в холщовой сумке. Кивнул Лене.
- Добрый день.
- Добрый.
Он нашел нужный стул, поставил у окна, достал отвертку. Работал тихо, сосредоточенно. Лена вернулась к тетрадям. Класс у шестиклассников писал про лето, как это обычно бывает в конце года, и она читала про речки и мороженое и бабушек. Взяла следующую тетрадь, нечаянно задела стопку и книга с края стола слетела вниз с громким хлопком.
Она не успела ничего сделать. Просто мгновенно сжалась и вжалась спиной в спинку стула, руки инстинктивно поднялись, прикрыли голову.
Стало тихо.
Лена опустила руки. Сергей смотрел на нее. Он резко обернулся на звук, это было естественно, любой обернулся бы, но теперь стоял неподвижно и смотрел на нее с каким-то осторожным выражением. Не с жалостью, не с любопытством. Просто внимательно.
- Это книга упала, - сказал он тихо. - Ничего страшного.
Лена почувствовала, как щеки горят. Нагнулась, подняла книгу, положила на стол.
- Я знаю, - сказала она, не глядя на него. - Испугалась просто.
- Да, громко получилось, - сказал он. - Я сам чуть не подпрыгнул.
Это было необязательное, ненужное маленькое вранье, потому что он явно не подпрыгнул, он был из тех людей, которые не подпрыгивают. Но он это сказал, и Лена подняла на него глаза.
Он уже отвернулся к стулу. Работал медленно, плавно, каждое движение спокойное. Когда нужно было встать, встал без резких движений. Когда брал инструмент, клал его осторожно. Лена не была уверена, что это намеренно, может, он всегда так работал. Но ей было с ним спокойно, вот что было важно. Просто спокойно, без настороженности.
- Готово, - сказал он через некоторое время. - Теперь держаться будет.
- Спасибо.
- Не за что. - Он убрал инструменты в сумку, застегнул. - У вас тут что-то еще надо починить?
- Надо окно посмотреть в библиотеке, там рама рассохлась.
- Скажите Нине Федоровне, чтоб записала. Я на следующей неделе зайду.
Он ушел. Лена сидела над тетрадями и думала о том, что он извинился, хотя не за что было извиняться. И о том, что он сделал движения плавными, хотя ничего ему об этом не говорили.
Она не думала об этом долго. Проверила тетради, написала замечания, сложила стопкой. Вышла на улицу. Весна была уже в полную силу, сирень у школьного забора только начинала, бутоны крепкие, темные, набухшие. Лена остановилась и потрогала один бутон пальцем.
Лето прошло в работе и огороде. Помогать матери было нужно и приятно. Анна Ивановна уже не так легко гнула спину, и Лена взяла на себя грядки с огурцами и помидорами. Закатывала банки, первый раз за много лет, у Николая не было принято, он говорил, незачем возиться, проще купить. А тут она варила варенье из смородины, и мать стояла рядом и говорила, когда мешать, сколько сахара, и это было что-то такое, что Лена не могла назвать словом, просто хорошее.
Сергей заходил в школу еще несколько раз, раму починил, потом что-то в мастерской. Иногда они сталкивались в магазине, в очереди за хлебом. Разговаривали о Паше, о книгах, один раз о погоде, потому что дожди шли две недели подряд и огороды заливало. Он был человек немногословный, но не угрюмый, просто привыкший к тишине. Лена тоже привыкла к тишине за этот год.
Однажды в августе, уже к концу, Паша подошел к ней после урока, она проводила факультативное занятие для желающих, пришло шестеро, в том числе он.
- Елена Михайловна, - сказал он. - Папа спрашивал, вы читали Астафьева?
- Читала. Царь-рыбу?
- Ну да. Он говорит, хорошая книга, думал вам сказать, вдруг не читали.
- Читала, - сказала она и улыбнулась. - Скажи ему спасибо.
Паша кивнул и ушел. Лена стояла и думала о том, что это не совсем про книгу было. Но и не делала из этого ничего. Просто приятно, когда кто-то думает, читала ли ты Астафьева, и хочет тебе сказать про хорошую книгу.
Осень пришла в сентябре сразу с дождями. Лена начала второй учебный год уже без тревоги, как человек, знающий свое место. Дети стали своими, она понимала, кто из них как думает, какому нужна строгость, какому, наоборот, надо похвалить вовремя, и от этого понимания было удовлетворение, простое и сытное, как хороший ужин.
Мать в сентябре немного прихворнула, простыла, Лена водила ее к врачу в районную больницу, сидела в коридоре на белой скамье и думала о том, что хорошо, что она тут. Хорошо, что можно отвезти, посидеть, подождать. Раньше она видела мать раза три в год, коротко, с подарками и чувством вины за редкие приезды.
- Мам, тебе лучше?
- Лучше, лучше. Уже хватит за мной ходить как за маленькой.
- Не хожу я за тобой. Просто рядом.
Мать посмотрела на нее с чем-то теплым в глазах.
- Хорошо, что ты приехала, - сказала она. - Только вот так, как вышло, жалко.
- Мне не жалко, - сказала Лена. И это была правда.
В октябре позвонила подруга из города, Вера, с которой они дружили с университета.
- Лен, ты как?
- Хорошо.
- Правда хорошо или говоришь?
- Правда хорошо, Вер.
- Коля тут ходит, - сказала Вера осторожно. - Спрашивал про тебя у Тамары.
- Что спрашивал?
- Где ты, как ты. Я ничего не говорила.
- Правильно сделала. Спасибо.
- Он говорит, хочет поговорить. Что-то мол по-другому будет.
Лена помолчала.
- Вер, так всегда говорят. Ты сама знаешь.
- Знаю, - вздохнула Вера. - Ну ладно. Ты там одна совсем?
- С мамой. И работа есть.
- Мужчин нет?
- Вера.
- Ну что, спросить нельзя?
- Есть один человек, - сказала Лена, и сама удивилась, что сказала. - Пока никакого мужчины, просто человек. Хороший.
- Ну и ладно, - сказала Вера удовлетворенно. - Главное, хороший.
Ноябрь в Ключах был сырой и темный, как в прошлом году, но Лена уже знала этот ноябрь, знала, что он пройдет, что после него будет снег, а снег в деревне красивый. Она ходила на работу, возвращалась, готовила с матерью ужин, иногда по вечерам они играли в карты, простые, в дурака, и мать выигрывала с упоением, заявляя, что она всегда выигрывала.
В середине ноября, в пятницу, Лена вышла после уроков во двор и увидела у ворот школы машину. Старая серая машина, городские номера. Она остановилась.
Из машины вышел Николай.
Он был в куртке, с которой она помнила, темно-зеленой, с металлической молнией. Похудел немного, или показалось. Смотрел на нее.
- Лена.
Она стояла на ступеньке крыльца. Дети уже расходились, мимо прошли двое из восьмого класса, покосились. Она дождалась, пока они уйдут.
- Как ты меня нашел?
- Через Витьку Макарова, он тут знает кого-то.
Витька Макаров, понятно. Давний общий знакомый, болтун.
- Уезжай, Коля.
- Я поговорить приехал.
- Не о чем говорить.
- Лена, - он сделал шаг. - Я изменился. Я не пью. Три месяца уже. Видишь, говорю тебе честно.
Она смотрела на него. Он, наверное, и правда не пил, был трезвый, глаза чистые. Но это не меняло ничего, вот что она понимала спокойно и ясно.
- Хорошо, что не пьешь. Это важно, - сказала она. - Но это для тебя важно. Не для нас.
- Ты моя жена.
- Я твоя бывшая жена. Я подала на развод еще летом, Коля. Ты должен был получить бумаги.
Он знал. По лицу было видно, что знал.
- Поговорим нормально?
- Мы разговариваем нормально.
- Не тут, - он кивнул на школу. - Приедь домой, поговорим дома, как люди.
- Нет.
Он помолчал. Потом:
- Ты тут останешься? В этой деревне навсегда? Ты в библиотекари пошла работать, а тут что, учительница? Это твоя жизнь теперь?
- Да, - сказала она просто. - Это моя жизнь.
Он смотрел на нее с чем-то, что она не могла точно назвать. Не злостью, нет. Что-то похожее на растерянность человека, который не понимает, куда подевалась вещь, которая всегда лежала на своем месте.
- Ладно, - сказал он наконец. - Увидимся.
Он сел в машину и уехал. Лена постояла на крыльце минуту. Потом зашла обратно в школу, взяла сумку из учительской, попрощалась с Ниной Федоровной и пошла домой.
Она думала, что расскажет матери, но пришла домой и не стала. Поужинали, посмотрели новости, мать поворчала на погоду. Лена мыла посуду и смотрела в темное окно над раковиной. Было тихо.
Но он не уехал из Ключей.
В субботу утром Лена возилась в огороде, убирала последнюю ботву, хотя какой уже огород в ноябре, просто руки нашли себе дело. Мать вышла на крыльцо с кружкой.
- Лен, - сказала она негромко. - Там.
Лена выпрямилась. Через огород было видно переулок, а в переулке стояла та самая серая машина. Она стояла уже, видно, давно.
- Он тут с утра, - сказала мать. - Я видела.
Лена сняла перчатки. Положила их на грядку.
- Я сейчас.
- Лена, - мать сделала шаг. - Может, не надо.
- Надо, мам.
Она вышла за калитку. Николай увидел ее, вышел из машины. Был хмурый, невыспавшийся, видно, ночевал в машине.
- Ты что делаешь? - спросила Лена.
- Стою.
- Коля, это моя мать. Это ее дом. Уезжай.
- Поговори со мной.
- Я вчера с тобой говорила.
- По-нормальному поговори. Зайдем куда-нибудь.
- Некуда заходить. Уезжай.
Он сдвинулся с места, шагнул к ней. Голос стал другой, напряженный:
- Ты моя жена, Елена. Ты понимаешь это? Что бы ты там ни подавала, по закону или не по закону, ты моя жена. Ты жила со мной двадцать лет. Ты не можешь вот так взять и решить всё сама.
- Могу, - сказала она.
- Нельзя! - он повысил голос, и Лена заметила, что соседка Тимофеевна вышла на свое крыльцо, делая вид, что смотрит в другую сторону.
- Николай, - сказала Лена тихо, - я не поеду с тобой. Никогда. Это моё решение, я его приняла. Ты можешь стоять тут сколько хочешь, это тебе не поможет.
Он смотрел на нее, и в этом взгляде было то самое, что она помнила, злость, которая ищет точку приложения. Он протянул руку и схватил ее за запястье.
- Собирайся, поедем.
- Отпусти.
- Поедем, говорю.
Калитка стукнула. Лена не обернулась, но почувствовала, что кто-то вышел. Николай поднял глаза, посмотрел через ее плечо, и что-то в его лице изменилось.
Она обернулась. Сергей стоял у калитки. В руках у него была холщовая сумка с инструментами, он, видно, шел по своему делу, а не специально. Шел мимо, увидел, остановился. Он не говорил ничего. Просто подошел и встал рядом с Леной, не вплотную, на шаг в стороне, спокойно, как встают рядом с человеком, когда показывают, что они рядом.
Николай смотрел на него. Сергей смотрел на Николая, молча и без угрозы в лице, просто смотрел, как смотрит человек, которому некуда торопиться и который никуда не уйдет.
Николай отпустил запястье Лены.
Секунду он еще стоял. Потом, не сказав больше ничего, пошел к машине. Открыл дверцу, сел. Машина завелась и тронулась по переулку, выехала на деревенскую улицу.
Лена смотрела ей вслед. Серая машина ехала медленно по грязной дороге, мимо рябин с облетевшими уже ягодами, мимо колодца, мимо дома с синим забором. На повороте мигнул левый поворотник и машина исчезла за домами.
Тимофеевна ушла с крыльца. Где-то залаяла собака и замолчала.
Лена стояла и смотрела на пустую дорогу. Внутри не было ни торжества, ни облегчения в том смысле, в котором она ожидала. Было что-то другое, тихое и глубокое, как вода в колодце, спокойная и темная и своя. Как будто что-то, что давило много лет, просто перестало давить, и стало непривычно легко, и эта легкость была странная, нужно было к ней привыкнуть.
На крыльце стояла мать, держала кружку обеими руками, смотрела на дочь. Лицо у нее было серьезное и тихое.
Лена обернулась к Сергею. Он уже отступил чуть назад, дал ей пространство, и это тоже было правильно, именно так.
- Ты в клуб шел? - спросила она.
- В клуб, - сказал он. - Там лавки надо перебрать перед зимой.
- Я помогу, если хочешь.
Он посмотрел на нее.
- Если хочешь, - сказал он.
Лена кивнула. Обернулась к матери.
- Мам, я приду к обеду.