«Пойдём, Тася», — просто сказал он при первой встрече, едва взглянув на юную гостью в синей матроске. Ей едва исполнилось шестнадцать, ему — семнадцать. Тётка Михаила лишь радостно всплеснула руками, отправляя их гулять по солнечному Киеву. Они часами бродили по музеям, а вечерами «преступно» целовались в кустах после театральных премьер, не замечая ничего вокруг.
В ту пору родители Татьяны, столбовые дворяне из Саратова, были в настоящем ужасе от этой пламенной любви. Чтобы разлучить влюбленных, Тасе предлагали даже уехать на учёбу в далёкий Париж.
— Подумай, Танечка, огни Парижа, лучшие учителя! Зачем тебе этот киевский студент? — уговаривал её отец.
Но она лишь упрямо качала головой, отказываясь от блестящего будущего.
— Я никуда не поеду, — твердила она родным. — Я буду ждать Мишу, чего бы мне это ни стоило.
Их венчание в 1913 году больше напоминало сцену из странного сна, чем торжественный обряд. «Фоты у меня, конечно, не было», — вспоминала Татьяна Николаевна много лет спустя. Она стояла у алтаря в простой полотняной юбке в складку и блузке, которую наспех купила мать. Деньги, присланные отцом на наряд — те самые сто рублей — ушли на оплату их первого горького секрета.
Накануне свадьбы они решили, что дети сейчас невозможны, и Тася сделала аборт. Под венечным покровом они оба вдруг начали ужасно хохотать, пугая священника и немногочисленных гостей.
— Миша, остановись, на нас люди смотрят! — шептала она сквозь смех и слезы.
— Пусть смотрят, Тася, теперь мы — одна тайна на двоих, — отвечал он, сжимая её ледяную ладонь.
— А если отец узнает, на что на самом деле ушли деньги?
— Не узнает. Теперь ты — моя жена, и это единственное, что важно.
Но беззаботность закончилась, и на смену прогулкам по киевским горкам пришла великая война. Михаил, как врач, оказался в пекле фронтовых госпиталей, и Тася тут же стала его помощницей. Она видела столько боли, что поначалу просто падала в обморок от вида операционного стола.
— Держи крепче! — кричал он ей, не оборачиваясь, пока инструменты входили в плоть.
— Миша, я сейчас упаду... мне страшно, я не могу на это смотреть, — шептала она, бледнея.
— Нюхай нашатырь и держи, я сказал! Нам некогда бояться, здесь люди умирают! — обрывал он её жалобы.
Она научилась смотреть смерти в лицо и подавать зажимы быстрее, чем он успевал их просить. Татьяна служила не империи, она боготворила этого обычного земского врача, который еще не был знаменит. Позже биографы напишут, что без этой женщины писатель Булгаков просто не состоялся бы. Она спасала его жизнь трижды, буквально вырывая его из лап небытия в самые темные годы.
Первое спасение случилось в селе Никольском, когда Михаил начал глушить боли после прививки от дифтерита морфием. Через полгода перед ней был уже не любимый муж, а измученный зависимостью человек с горящими глазами.
— Тася, принеси морфий, или я не ручаюсь за себя! У меня все горит внутри! — требовал он, мечась по комнате.
— Мишенька, его больше нет, аптеки в Вязьме пусты, — пыталась она вразумить его.
— Ты врешь! Ты прячешь его от меня! — кричал он, запуская в неё горящим примусом.
Она увернулась от летящего пламени, но не ушла, хотя в другой раз он уже целился в неё из браунинга. Тася обманула болезнь, тайно подменяя морфий дистиллированной водой, чтобы обмануть рефлекс его измученного тела. В это же время она снова забеременела, но Михаил встретил эту весть с пугающим, почти мертвым холодом.
— Если хочешь — рожай, — сказал он ей ровным голосом, не отрываясь от бумаг.
— Ты действительно этого хочешь? — спросила она, надеясь на тепло.
— Я хочу писать, Тася. А ребенок родится уродом после всего этого морфия. Мы навсегда застрянем в этой дыре. Выбирай сама.
Она снова поехала в Москву к дяде, чтобы совершить еще одно страшное жертвоприношение ради его будущего. Когда она вернулась, бледная и слабая, он лишь коротко кивнул, принимая её поступок как должное. Второй раз она спасла его во Владикавказе, когда тиф буквально сжигал его тело. Рискуя быть расстрелянной при смене власти, Татьяна осталась в городе, три ночи не смыкая глаз у его постели.
— Не оставляй меня здесь одного, Тася, — бредил он в жару.
— Я здесь, Миша, я никуда не уйду, пока ты не встанешь на ноги, — шептала она, меняя ледяные полотенца на его лбу.
Третье спасение было самым долгим — спасение от голода в Москве 1921 года. Они поселились в коммуналке на Большой Садовой, где порой по три дня во рту не было ни крошки.
— Тася, я не могу работать, у меня пальцы не слушаются от холода, мозг замерз, — жаловался он.
— Сейчас, Миша, я согрею воду, — отвечала она, доставая последнюю ценность — золотую цепь отца.
Она несла эту цепь ювелиру, который долго рубил её на мелкие звенья. Одно звено — мешок картошки, другое — охапка дров для печки, чтобы он мог писать свои «Записки земского врача».
Он работал по ночам, а она грела ему воду и сидела рядом с шитьем, чтобы он чувствовал её тепло. Михаил искренне удивлялся её стойкости в этом бытовом аду среди проституток и скандальных соседей.
— Ты живешь в этой грязи и даже не жалуешься, Таська. Удивительная ты натура, — говорил он с горькой иронией.
— Я просто живу тобой, Миша. Мне больше ничего не нужно, — тихо отвечала она.
В 1924 году к нему пришла слава, но она же принесла конец их союзу длиной в одиннадцать трудных лет. Михаил принес домой свежий журнал с напечатанным романом, но Тася увидела там посвящение Любови Белозерской.
— Как же так, Миша? Ты ведь обещал, что книга будет моей! Мы же вместе через всё это прошли! — воскликнула она.
— Люба понимает в литературе больше, она компетентна. Она помогает мне двигаться дальше, — отрезал он.
— А я? Я просто подавала тебе тазы с водой и рубила цепь? — спросила она и в сердцах швырнула журнал за порог.
Они разошлись. Уходя, он бросил фразу, ставшую для него проклятием: «Бог меня за тебя покарает». Тася осталась одна, работала на стройке, носила кирпичи, чтобы просто выжить и получить профсоюзный билет. Она никогда не напоминала ему о себе, не просила денег и не ходила на его премьеры. Лишь перед самой смертью в 1940 году Булгаков вспомнил о ней.
— Где Тася? Приведите её, я должен успеть... Должен попросить прощения, — шептал он в свое последнее Прощёное воскресенье.
Но Татьяна не успела. Она приехала в Москву, когда гроб уже опустили в землю и засыпали цветами. Она прожила долгую жизнь под Иркутском и в Туапсе, оставаясь верной памяти того киевского гимназиста. Её нашли в 1982 году в маленькой квартире, где на плите прогорела старая кастрюля. Татьяна Лаппа ушла так же тихо, как и жила, пожертвовав всем ради чужого гения. Судьба...
Как вы считаете, была ли такая жертвенность оправдана, или Татьяна сама позволила таланту мужа стереть свою жизнь, став лишь инструментом для его великих свершений?