(Внимание! Людям со слабыми желудками читать не рекомендуется)
Кровавая трагедия на улице Каменщиков потрясла жителей Серпиниума, хотя к трагедиям они были привычны.
Город переживал не лучшие времена. Эпоха его славы затерялась в веках. Заросли дороги, по которым когда-то прибывали пёстрые караваны из диковинных стран. Раскололась арка Триумфальных ворот, забывших гордую поступь несокрушимых легионов. Высокие стены покрылись трещинами, крошились и осыпались клыки дозорных башен.
Провалились крыши некогда знаменитых библиотек, их пустые окна таращились мёртвыми глазницами, наводя тоску и уныние. Красивейшие храмы обветшали, их фрески потускнели и облупились. От выщербленных стен дворцов теперь веяло не мощью и роскошью, а упадком и безумием.
Прекрасные статуи, выполненные столь искусно, что лучшие скульпторы мировых столиц почитали за честь пройти обучение у мастеров Серпиниума, высились теперь на постаментах, покосившись, точно прокажённые во хмелю, не скрывающие своих страшных язв и глумливо насмехающиеся над всем, что ещё подавало признаки жизни.
Осыпались и рушились мосты и каналы, пересохшие фонтаны, на которых бугрились трудноразличимые остатки древней лепнины, выщербленные колонны и арки.
Такими же выщербленными, потускневшими, искажёнными выглядели обитатели умирающего города. Здесь трудно было отыскать фигуры, не тронутые печатью вырождения. У многих диспропорции тел достигли той грани, на которой казались уже нарочито придуманной кем-то насмешкой над атлетическим сложением их далёких предков. И с каждым поколением всё сильнее проступало в их лицах уродство, являвшееся следствием невоздержанности, многочисленных болезней и частого кровосмешения.
Их нравственный упадок был под стать физическому.
Серпиниум был пропитан атмосферой страдания, уныния и скорби, горожане считали их естественными, как жители пустыни жару, а северяне дождь. Они утратили душевную чуткость, и уже давно ни боль, ни смерть не трогали их, если только не касались их лично.
Вера покинула сердца горожан, и даже их суеверия были зыбки и туманны. Впрочем, они чрезвычайно ценили всякого рода обряды и ритуалы — хотя сами с трудом понимали их смысл. Их зашоренный реализм, происходивший от неразвитости ума и грубости чувств, не требовал ответов.
Последним, что заменяло им веру, оставалась жажда успеха, точнее — жажда к совершению вполне ритуальных, по сути, действий, которыми надлежало подтвердить свой статус в глазах окружающих. Поэтому даже в тяжёлой борьбе за выживание оставался спрос на роскошь и символизм власти, а среди горожан наиболее состоятельными были не те, кто кормил и одевал, согревал и защищал город, а те, кто ублажал феерические запросы городской элиты.
Жители Серпиниума не гнушались самыми отвратительными преступлениями, от ужаса беспросветного бытия защищались разнузданным развратом. То и другое было двумя сторонами самой ценной монеты, которая имела хождение в головах горожан и называлась успехом.
Таких людей могла потрясти только потусторонняя угроза, которую они увидели в чудовищном преступлении на улице Каменщиков.
Тьма и её обитатели не были фантазией серпиниумцев. Чем больше древний город терял в своём величии, а значит, и в воздействии на окружающий мир, тем ближе подбирались к нему те, кто обитал во мраке ночи.
В большинстве своём они не интересовались людьми — не видели различия между их разумом и инстинктами диких животных, и считали человечество не более, чем деталью ландшафта.
Но были те, кто соседствовал с людьми, более того, был с ними неразрывно связан. Иронию судьбы можно увидеть в том, что именно их люди считали наивысшим злом: к примеру, упырей, питавшихся человеческой кровью, или гулей, пожиравших плоть мертвецов, — в действительности, ничтожнейших из народов тьмы.
Было время, когда эти лютые твари с опаской приближались к селениям серпиниумцев. В те века бесстрашные воины не отступали, а крепче сжимали в руках оружие, разглядев перед собой фосфорические глаза безжалостных чудовищ. Мудрецы, искушённые в тайных науках, находили способы защиты, способные обратить вспять детей ночи.
Теперь упыри и гули без труда проникали в город, прикрываясь фальшивыми обличьями, и делали всё, что считали необходимым.
Те и другие происходили от людей, паразитировали на них и ненавидели их. Перерождение из человеческих существ в детей ночи было результатом нечестивых ритуалов и отказа от всего, что составляет людскую природу. Каждую черту характера, каждую поведенческую установку, в которой было заметно нечто человеческое, эти чудовища с презрением осмеивали и отвергали, вырывали из себя, чтобы ничем не походить на тех, кто породил их, а затем стал для них пищей.
Более других этим отличался молодой гуль по имени Бер-Шаян. Он обитал на царском кладбище Серпиниума — занимал там древнейший склеп и был вожаком стаи.
Сильный, ловкий и дерзкий, он внушал ужас всей округе. За его плечами было немало побед в боях и поединках, и даже таких, где физическая мощь и колдовские уловки противников, казалось бы, не оставляли ему шансов на выживание. Однако совершенное бесстрашие Бер-Шаяна, граничащее с безумием, и полное пренебрежение собственной безопасностью раз за разом делали его победителем.
***
Однажды в начале осени знакомый упырь по имени Сатторний принёс Бер-Шаяну весть о том, что в городе скончался один из родственников царя.
— Конечно, от старости? — вздохнул вождь.
В жилах царей Серпиниума ещё текла кровь древних властительных мудрецов. Их смерть означала не просто трапезу, но ещё и возможность пополнить запасы колдовских зелий. К сожалению, большая часть царской плоти, достававшейся гулям, была несносно дряблой.
— О нет, на этот раз тебе повезло! — оскалился Сатторний. — Мясо будет молодым.
— Больным или отравленным? — уточнил Бер-Шаян.
Если царские родственники покидали мир, не дождавшись старости, причинами чаще всего были яды.
— Насколько мне подсказывает опыт, отравление сталью — не та болезнь, которая влияет на вкус. Это царский племянник, один из претендентов на престол, — пояснил упырь. — Не все радовались его близости к трону, и парень получил шесть дюймов стали в спину от собственного слуги, который тут же был зарезан другим убийцей. Теперь все во дворце убеждены, что слуга погиб, защищая господина!
Сатторний расхохотался. Упыри большие любители подсматривать за людьми. Эта прихоть обусловлена их природой, ведь они кормятся среди живых и должны хорошо знать всё, что связано с человеческим бытом.
Бер-Шаян понимал это, но всё равно считал подобные разговоры отвратительными.
— Мне безразлична людская суета! Еда — вот что важно. А еда, которую люди доставят к моему столу, не догадываясь об этом, — вот единственное, что смешно в нашем мире. Когда похороны?
— Послезавтра.
Бер-Шаян спрыгнул с каменных плит, под которыми лежал священнослужитель — один из отпрысков царской династии. Он был умнее ныне усопшего: сохранил жизнь, вовремя приняв сан и отказавшись от притязаний на престол. Это надгробие не было украшено излишками лепнины, что делало его удобным ложем.
Бер-Шаян взлохматил редкую шерсть на загривке и, горбясь, помчался к выходу. Он всегда двигался стремительно. Взлетев по лестнице, он толкнул тяжёлые двери склепа и вышел в звёздную ночь.
Обширный некрополь был полон копошения жизни, обычно скрытой от людских глаз милосердной тьмой. То тут, то там виднелись согбенные фигуры, занятые своими тошнотворными делами.
Гули грызли старые кости, считавшиеся у них деликатесом, менялись погребальными одеждами и предметами, которые горожане отправляли в загробный мир вместе со своими мертвецами. Они о чём-то сплетничали, ссорились и спаривались, как всегда, далёкие от мыслей о завтрашнем дне.
Грозный рык Бер-Шаяна прервал еженощное течение этой сумеречной жизни. Оставив свои занятия, стая поспешила к вожаку. Высокий, настоящий великан среди сородичей, тот стоял между колоннами, под аркой распахнутого склепа.
Сутулые, длиннорукие, с приплюснутыми головами и вытянутыми мордами, придававшими им отдалённое сходство с собаками, — адские фигуры, отвратительные в каждом своём изломе, окружили его полукольцом.
— Кто сегодня в ответе за вести из города? — спросил Бер-Шаян, и когда ему указали на одного из гулей, по имени Снуш, навис над ним: — Почему о грядущих похоронах царского родича я узнаю не от дозорных гулей, а всего лишь от упыря?
Сатторний, наблюдавший за происходящим из непроницаемой темноты входа в склеп, поморщился на «всего лишь упыря», но благоразумно проглотил раздражение.
Снуш, принужденный выйти вперёд, смиренно склонился перед Бер-Шаяном.
— Прости, господин! Мне бывает трудно заставить себя ходить в город — я опасаюсь набраться человеческой скверны…
Этот ответ привёл Бер-Шаяна в бешенство.
— Наглое ничтожество! Я видел: ты играл в кости на золото мертвецов. Вот что в действительности удержало тебя на кладбище. Ты азартен, жаден и себялюбвив — в точности как человек. И это ты пытался скрыть от меня ложью! Лживость — качество людей…
— Прости, господин! — взмолился Снуш, осознав свой промах, и рухнул на колени. — Дай искупить вину!
— Но главное в другом, — холодным, но звенящим от напряжения голосом продолжал Бер-Шаян. — Я ваш вожак, а не царь. Зачем ты называешь меня господином? Раболепство выдаёт в тебе совершенного человека!
Снуш пытался найти ответ, но разъярённый вождь гулей в ответе уже не нуждался. Одним прыжком очутился он рядом и обхватил голову несчастного своими стальными руками. С силой нажав, он раздавил ему череп, а потом рывком отделил голову от плеч. Тело безвольно рухнуло на землю.
Бер-Шаян высоко поднял истекающий чёрной кровью трофей с торчащим куском позвоночного столба.
— Вот удел тех, кто впускает в себя человеческую мерзость! — крикнул он и, бросив голову рядом с телом, ещё бьющимся в конвульсиях, прибавил: — Жажда преклониться перед сильным, стремление увильнуть от ответственности — достались нам от людей. Стяжательство и корыстолюбие, богатство и власть, ложь и самовлюблённость — это всё человеческое.
Ночные трупоеды кивали его словам, но трудно было понять, кто в действительности слушает его, а кто лишь притворяется, думая о том, скоро ли гнев буйного вожака коснётся их самих.
— Даже если бы Снуш не солгал о своём отвращении к людям, которое вовсе не было так велико, как он пытался показать, я бы ответил ему: иди и делай то, чего ждёт от тебя стая, — терпеливо пояснил Бер-Шаян. — Нам удобно, чтобы люди не знали про нас, иначе они начнут сжигать своих мертвецов, а не предавать земле. Сегодня, после восхода солнца, сюда придут рабы людского царя, чтобы подготовить погребение. Поэтому к утру здесь не должно остаться ни одного нашего следа.
Это простое соображение заставило всех отвлечься от мыслей о смерти Снуша. Гули принялись за работу. Заметая следы своего присутствия, они приводили в порядок могилы, прятали кости и украшения, присыпали песком затоптанные площадки, образовавшиеся за месяцы их богохульных игрищ и ритуалов.
В эту часть кладбища люди ходили по определённым дням, чтобы почтить память тех, кого они называли великими предками, и о ком имели представление, не выходящее далеко за пределы собственных фантазий. Гули знали эти дни и каждый раз проводили такую уборку. Сегодня был один из тех редких случаев, ради которых стая и держала в городе соглядатаев. Угроза неурочного прихода людей заставила гулей трудиться с удвоенным усердием.
Бер-Шаян работал наравне с остальными. Он не обрастал вещами и мало ценил их; алхимией, как его предшественник в склепе владык, не промышлял, ритуалов у себя не проводил — так что его сборы были короткими.
Наконец склепы царской династии и роскошные могилы её родовитых рабов были приведены в должное состояние. Убедившись в этом, Бер-Шаян отправился в дальнюю часть кладбища. Сатторний увязался за ним.
У серпиниумцев это место называлось Медным краем. Здесь хоронили мастеровой люд. Свежие могилы появлялись каждый день, однако разрастался край лишь в одном направлении — на север. С южной стороны гули обитали в нём без тревог. Давно уже было известно, что никто не приходит на могилы, которым больше полувека. У людей короткая память, говаривал Бер-Шаян, что у нищих рабов, что у сытых вельмож.
В Медном краю наибольшим уважением гулей пользовался умудрённый веками жизненного опыта Хасгушах. Рядом с ним всегда находилась дюжина-другая молодых детей ночи. В стае он считался лучшим из учителей.
Сейчас несколько трупоедов из его окружения были заняты, истязая связанного человека. Тот в кровь искусал губы от страха, взгляд его был лишён всякого смысла. Очевидно, он уже лишился рассудка. Хасгушах смотрел на них, сидя на корточках в стороне и посмеиваясь.
Увидев гостей, он выпрямился. На его дряблой морде с вислыми губами отразились сложные чувства.
— Приветствую тебя, вождь! Ну, а ты, ничтожество… Что ж, ради Бер-Шаяна я поприветствую и тебя, но только этой ночью.
— Большего мне и не нужно, — заверил Саттторний, невольно косясь на связанного человека с окровавленными губами.
— Не понимаю твоей дружбы с упырём, вождь…
— Он неглуп и зачастую полезен, — улыбнулся Бер-Шаян. — К примеру, сегодня он принёс важную новость, которую пропустили дозорные.
— Вообще, не понимаю, как ты, гуль, последовательно отвергающий всё человеческое, можешь испытывать дружеские чувства, — ворчливо заметил Хасгушах.
Он не робел, если считал, что нужно сделать вожаку замечание. И тот всегда воспринимал науку старшего товарища как должное.
Но в этот раз он не счёл слова учителя справедливыми.
— Ты бываешь в городе, Хасгушах. Где ты видел там дружбу?
— Видел! Правда…
— Давно и нечасто? В том-то и дело: из всех чувств, какие может испытывать мыслящее существо, дружба — наиболее редка в скопищах людей.
Хасгушах с досадой крякнул, не найдя, что возразить.
— О какой новости ты упомянул? — переменил он разговор.
— Скоро будет новое погребение в царском склепе. Мне придётся пожить у тебя.
— Отлично! — воодушевился старый гуль и приказал молодёжи прекратить мучения человека: — Отдайте его упырю, а обескровленную тушу положите в судейский склеп. Там сухо, мясо подвялится. Сегодня поднимем разбойника, вздёрнутого два месяца назад. Будет пир! Обойдите все могилы недельной давности, мне понадобятся глазные яблоки и языки, по десятку того и другого. Ещё прах столетних костей…
Он раздал указания. Гули устремились к тщательно замаскированным подземным ходам, по которым можно было без труда добраться до свежих захоронений. Их жилистые лапы с тупыми когтями, отлично приспособленными для разрывания земли, взялись за свою гнусную работу. Сухие тела ныряли в узкие подкопы, чтобы добраться до гробов, не разрушая, с виду, целостности захоронения.
Связанный человек, оказавшись в рыхлых, но сильных руках Сатторния, издал страшный крик. Клыки упыря впились ему в подбородок, раздробив нижнюю челюсть, когти вонзились в голову и медленно потянули кожу с лица, точно тряпичную маску. Гули, наблюдавшие расправу, радостно заухали, а Сатторний, сдвинув в сторону раскрошенную и вырванную из суставов нижнюю челюсть с жёсткой щетиной, впился человеку в немытую шею.
— Хасгушах, разве тебе не приходит в голову, что тяга к истязанию — свойство вполне человеческое? У жителей Серпиниума она в ходу… — проговорил Бешаян.
— И в другой раз я непременно укажу на это молодёжи. Или ты забыл, что когда-то услышал это от меня? Но мы должны изучать людей. Знать их сильные и слабые стороны, их пределы — и способность шагнуть за предел. Хотя я давно уже не встречал в людях этой способности…
С хриплым выдохом жизнь покинула человека.
— Кем он был?
— Гробокопателем. По соседству, в Золотом краю, похоронили дочку ювелира. Горожане уверены, что вместе с ней мастер положил в гроб украшения, которые готовил ей на свадьбу. Насколько я знаю серпиниумцев, две-три попытки ещё будут. Кстати, хорошо, что я вспомнил о ней. Девушка лежит в могиле только третий день, ты любитель такой еды. Представь, в каком состоянии сейчас её костный мозг!
— Звучит аппетитно, — признал Бер-Шаян, ещё не евший сегодня.
Хасгушах предложил отвести его к нужной могиле. Два гуля отправились в путь. Кривая тропинка, петлявшая между ветшающих надгробий, серебрилась в свете ущербной луны. Дул холодный ветер, срывая с ветвей остатки пожухшей листвы. По временам призрачное сияние светила закрывали рваные клочья облаков. Сухо шуршали жёсткие стебли сорных трав.
Глаза Хасгушаха смотрели только на дорогу, Бер-Шаян же привычно оглядывался по сторонам. Он любил наблюдать ту часть ночной жизни, что была скрыта от людей. Бледные краткоживущие ничтожества порой чувствуют незримое присутствие, которому не могут подобрать название. Оно властно заставляет их избегать кладбищ и лесных чащоб, бояться темноты и определённых — как им кажется, случайных — мест, некоторых сочетаний линий, красок и звуков, которые пробуждают в их неразвитом уме тени генетических воспоминаний менее разумных, но более мудрых предков, доверявших спасительным инстинктам, и потому сумевших заселить большую часть планеты.
Людям не дано знать, кого они вдыхают с воздухом, кто населяет леса и землю у них под ногами, кто стережёт их у порога ночи…
Гулям же известно многое, хотя и они не способны видеть всего — а из того, что видят, они интересуются только тем, что напрямую касается их выживания. Поэтому обычно взор гуля скользит равнодушно по следам присутствия существ, представление — и даже фантазия! — о которых могла бы пошатнуть рассудок среднего человека.
Бер-Шаян же, в отличие от большинства сородичей, наблюдал тайны ночи с истинным наслаждением, остроты которому, вероятно, добавляло то, что оно было решительно недоступно людям…
Впрочем, сегодня жуткие тени тайной жизни недолго ублажали его взгляд. Он был рассеян и погружён в свои мысли. Бер-Шаян не понимал себя. После Снуша ему остро хотелось общения с умным гулем — он его получил. Хотелось утолить голод — скоро это желание исполнится, а потом начнётся подготовка к традиционному праздничному пиршеству.
Откуда же бралось гнетущее чувство в груди? Перебирая последние события, Бер-Шаян словно спотыкался о смерть Снуша. Наскоро пересказав Хасгушаху случившееся, он прямо спросил, что думает старый гуль о его поступке. Тот глубоко вздохнул, и Бер-Шаян понял, что однозначного ответа не услышит. Иногда он ненавидел в учителе эту двойственность мыслей.
— Как всегда, ненависть к человеческому для тебя важнее всего, — проговорил Хасгушах после некоторого молчания. — И, конечно, ты сделал это ради того, чтобы очистить дух стаи. Скажи, юный вождь, а тебе не приходило в голову, что твоя забота о стае — это… вполне человеческое свойство?
— Нет! Забота о выживании стаи — естественный закон жизни. А люди заботятся только о себе. Эти ничтожества пользуются всем, что способны взять от своей стаи, и при этом презирают её… согласны насмешливо смотреть, как она гибнет, и им не хватает ума сообразить, что они погибнут вслед за ней, поскольку являются её частью!
— Отлично сказано, но, поверь, в былые времена в человеческой стае Серпиниума были не редкость вожаки, точь-в-точь похожие на тебя. Они так же не прощали слабости — ни другим, ни себе.
— Иначе и быть не могло, — усмехнулся Бер-Шаян. — Я переродился слишком поздно, чтобы видеть это своими глазами, но я знаю, что когда-то Серпиниум был велик. Однако великие люди не сделали великим человечество…
Могилы Золотого края отличались опрятностью свежих захоронений и кричащей роскошью многих надгробий. Хасгушах подвёл молодого вожака к одной из недавних могил. Сбоку от неё у неглубокой ямы лежали два заступа и лопата с мешком.
Хасгушах сел на корточки, сгорбился, уткнулся носом в землю и шумно втянул воздух.
— Странно, — промолвил он. — Тело разлагается слишком медленно. Обязательно нужно проверить, не было ли в ней доли царской крови! Может быть, вырождение почему-то не коснулось рода этой девушки? Когда-то цари Серпиниума долго оставались нетленными…
Брезгливо оттолкнув заступы, он вонзил свои когтистые лапы в землю.
— Будем рыть напрямую, пусть люди думают на гробокопателей… Что же ты, юный вождь? Помогай!
Однако Бер-Шаян не шевельнулся. Он стоял, опустив руки, и смотрел на коленопреклонённую статую, которая украшала соседнюю могилу.
Это не была обычная надгробная скульптура благочестиво обращающейся к небу девушки.
Она молилась — мгновением раньше, но именно в тот момент, что был схвачен скульптором, молитва прервалась. Сложенные на груди руки разомкнулись, готовые бессильно упасть на колени. Стройная фигура покосилась, ещё миг, и она обмякнет. Уста приоткрыты, но уже не молитва с них срывалась, а только тяжкий вздох.
Лицо и глаза, переданные с редким искусством, ещё хранили тень надежды, сопровождавшей долгую и искреннюю молитву. Но надежда уже уходила, сменяясь смертельной усталостью.
Ответ свыше не пришёл.
Может быть, до него оставалась минута, несколько слов. Мраморная девушка, без сомнения, думала об этом. Но силы кончились раньше. Ещё немного, — читалось в её взоре, — я только чуть-чуть отдохну и продолжу… Так она говорила себе, но знала, что лгала. За усталостью неумолимо вставала чёрная тень отчаяния.
Потрясённый Бер-Шаян не мог отвести взгляд. Он не знал, дышал ли в эти минуты. Каждая деталь облика, пряди волос и складки на одежде мраморной девушки были выполнены с великим, забытым ныне искусством, но не они заворожили вождя гулей, а искренность чувства, переданного мастером с беспощадной честностью, какой он не ожидал от людей; искра жизни, зароненная в холодный камень.
— Что с тобой, вождь? Ты слышишь меня?
— Да, — кивнул наконец Бер-Шаян. Он с трудом заставил себя перевести взгляд на собеседника. — Что это?
— Могила любовницы ювелира. Она умерла в прошлом году. Статую привезли несколько дней назад. Но что тебя так…
— На твоём месте я бы поискал наследие чистой крови в мастерской художника, который сделал это. Его сердце, похоже, спаслось от вырождения…
***
Празднество гулей длилось девять дней — столько же, сколько и бессмысленно долгие похоронные обряды серпиниумских царедворцев.
Родственник царя был носителем чистой крови. Всю жизнь он хранил в себе скрытую память поколений, тайную мудрость далёких предков, умевших смотреть вокруг себя взглядом, не замутнённым самообманом обыденности, и даже не догадывался, каким сокровищем владеет. По этому случаю опальный гуль-алхимик, изгнанный Бер-Шаяном за властолюбие, был возвращён, чтобы извлечь из мертвого тела основные соли. Они требовались для проведения ритуалов перерождения. Кости были сохранены для дальнейшего приготовления порошков, расширяющих сознание.
Доля чистой крови была найдена и в теле дочери ювелира, поэтому её кости, после того, как с них тщательно срезали мясо, также были доставлены алхимику.
Тело в царском склепе было подменено на сходное по сложению и облику. Гули обвили его богатыми пеленами и оставили в гробу. Денно и нощно священнослужители пели над ним гимны, воскуряли благовония, приносили жертвы и упрашивали богов провести душу усопшего трудными тропами загробного мира, не догадываясь, что молятся за какого-то безымянного бедняка.
А в нескольких локтях под ними, в запутанной сети подземных ходов, которыми издревле было изрыто кладбище, шли другие обряды. Царская плоть добавлялась мизерными частями к трапезам, от вида которых любой человек потерял бы сознание, служила дьявольской приправой к осклизлым кускам мяса и супу из жидкостей, выделяемых разлагающимся организмом, что подавался в чашах из черепов. Разные вкусы гулей удовлетворяли тела мумифицировавшиеся, безобразно раздувшиеся от газов и рассыпающиеся от прикосновения в прах. Наркотик из царских костей раскрывал сознание пирующих, делая их восприимчивыми к запредельным тайнам бытия, от которых людской ум пришёл бы в содрогание.
Бережно удерживая в себе это состояние, Бер-Шаян каждую ночь спешил покончить с обязанностями вождя, чтобы провести время до рассвета перед поразившей его статуей. Он садился перед ней на корточки и часами рассматривал взором, подёрнутым пеленой.
Гули видят мир не так, как люди. Человек отгораживается от бездны вселенских тайн завесой повседневности, которую сам и создаёт, чтобы она без остатка заполняла всю отпущенную ему короткую жизнь. Достаток и тщеславие, успех и философские изыскания внутри жёстко очерченного круга человеческих представлений — не более, чем дурман, дающий возможность не видеть пугающей бесконечности бытия.
Гули, яростно отвергая всё человеческое, более зорки. В облике статуи — внутри облика статуи — Бер-Шаян видел душу, втиснутую вдохновением мастера в мрамор.
Если в глазах человека эта статуя могла показаться живой, то в глазах гуля, умевших видеть незримое, она была живой.
Душе было тесно в неподвижном каменном теле, её терзали скорбь и отчаяние. Она ещё не устроилась в камне, не свыклась с ним, и это делало её в глазах Бер-Шаяна вдвойне прекрасной. Он видел, что отчаяние вознесло эту душу над трясиной человеческих ценностей. Мрамор слеп, и душа не могла видеть мир, но чувствовала его и стремилась к нему.
Хасгушах знал о необычном увлечении Бер-Шаяна, осуждал его, но молчал и никого из сородичей не подпускал к вождю в эти часы. Кроме Хасгушаха, в тайну был посвящён только упырь Сатторний.
— Твоя причуда не кончится добром, — сказал он на вторую ночь царских похорон.
— Ты как будто дорожишь моим добрым к тебе отношением, — ответил Бер-Шаян. — Чтобы сохранить его, сделай две вещи. Не обсуждай мои причуды и отыщи в городе двух человек: мастера, который сделал статую, и его модель.
Упырь исполнил его просьбу, и на десятые сутки, когда ночная жизнь на кладбище вернулась к привычному распорядку, Бер-Шаян в сопровождении Сатторния отправился в город.
Они проникли в Серпиниум по одному из бесчисленных подземных ходов, прорытых гулями, и выбрались на поверхность через подвал ветхого дома в глухом закутке.
Первым человеком, попавшимся им на пути, оказался нетрезвый старый точильщик. Сатторний немедленно умертвил его, чтобы насытиться кровью, а молодому вождю гулей отдал нехитрые инструменты его ремесла.
Дети ночи владеют многими навыками, которые человек назвал бы магией. Таков, к примеру, второй облик — свойство, позволяющее им ходить среди людей, не привлекая к себе внимания. Упыри предпочитают быть незаметными, из-за чего даже родилось поверье об их невидимости. Гули умеют казаться не теми, кто они есть. Если они этого хотят, люди видят их в обличье, подсказанном не глазами, а привычкой — в строгом соответствии с обстановкой. Двух точильных камней на поясе и нескольких старых ножей на перевязи было достаточно, чтобы человеческий взор принимал Бер-Шаяна за ещё одного точильщика на тёмных и грязных улицах дряхлого Серпиниума.
Гуль и упырь шагали по щербатым мостовым, залитым помоями. Отовсюду накатывали волны тошнотворных запахов неопрятного жилища, кислятины, плесени. Они раздражали чуткие носы детей ночи не менее сильно, чем трупный запах — обоняние людей.
Редкие огни освещали улицы, затопленные людским духом. Изломанные тени людей на изъязвлённых временем стенах, обрюзгшие лица, сгорбленные, искривлённые фигуры окружали двух путников. То тут, то там взрезали ночь голоса — грубые и развязные, визгливые и хриплые.
Один раз пришлось перешагнуть через труп бедняка, скончавшегося от голода под стеной хлебопекарни.
— Сколько еды пропадает впустую за городскими стенами! — хотел пошутить Сатторний, но его спутник не был настроен на шутки, и только ускорил шаг.
Наконец они добрались до улицы Каменщиков. Упырь подвёл гуля к дому, спрятавшемуся за высоким забором. Перемахнув его, Сатторний открыл запор и впустил Бер-Шаяна в тесный дворик. Входная дверь оказалась не заперта, в окнах горели огни, слышались разговоры.
Встреченные слуги смотрели на старого точильщика не без удивления, однако принимали его присутствие как должное — это также было свойство второго облика. Так он, в сопровождении невидимого для окружающих Сатторния, беспрепятственно прошёл по всему дому.
Странный это был дом: в нём смешивались роскошь дворца и грязь притона, парча и серебро соседствовали со скрипучими полами и шаткой мебелью. Весь первый этаж был приложением к мастерской скульптора. Повсюду стояли глиняные изваяния разной степени завершённости. Через окна можно было разглядеть во внутреннем дворе заготовленные глыбы мрамора и гранита.
Одна из таких глыб громоздилась в мастерской. Над ней трудился скульптор, высокий и жилистый человек в засаленном фартуке. Глыба уже избавилась от большей части ненужной массы, три фигуры были обозначены и приобретали индивидуальные черты.
Свет множества свечей переливался на коже трёх нагих девушек, которые позировали мастеру, изображая танцующих наяд. В первый миг сердце Бер-Шаяна радостно забилось, но он быстро понял, что ни одна из моделей не была той самой, о ком он думал.
За происходящим с сырой улыбкой наблюдал какой-то хорошо одетый толстый человек с выпяченными губами, не старый, но рано обрюзгший. В одной руке он держал кружку с тёмным элем. Он заметил Бер-Шаяна первым.
— Что ты здесь делаешь, точильщик? Прошёл мимо кухни?
— Я пришёл посмотреть на работу мастера.
Толстяк захохотал.
— Глядите-ка, в славном Серпиниуме даже на городском дне можно отыскать ценителей искусства! Не собираешься ли и ты стать меценатом?
— Оставь насмешки, мой друг, — попросил его скульптор и подошёл к Бер-Шаяну. — У тебя странное лицо, старик. Как будто простое, но я не могу его уловить… Ну так что ты скажешь о моей работе?
— Ты хороший мастер, но твоё лучшее творение уже позади. Оно стоит на кладбище, над могилой любовницы ювелира.
— А ты и вправду кое-что смыслишь! Жаль, что ты нищий и не можешь поддержать меня. Впрочем, если наточишь все ножи на кухне, разрешу понаблюдать за моими трудами.
Бер-Шаян покачал головой.
— Я должен увидеть девушку, которая служила тебе моделью. Где она?
Мастер, берясь за молоток и зубило, равнодушно пожал плечами.
— Не знаю. Она послужила мне, я заплатил ей. На этом наше знакомство кончилось.
От Бер-Шаяна не укрылось, что при этих словах лица «наяд» несколько потускнели.
— А я знаю! — заявил вдруг толстяк, и на его лягушачье лицо вернулась улыбка. — Она там, откуда я привёл её в эту мастерскую, — в доме под кленовым листом, двумя кварталами ниже по улице Каменщиков.
— Благодарю за помощь, — сказал гуль и двинулся к выходу. На улице он спросил у Сатторния: — В какую сторону идти?
— Не лучше ли бросить эту затею, мой друг?
— Говори!
Сатторний вздохнул и повёл вождя гулей налево. Дом с кленовым листом на карнизе оказался домом терпимости. Второй облик помог гулю пройти и сюда. Хотя двое охранников с широкими плечами и скошенными лицами глядели на него с подозрением, остановить всё же не пытались.
Гуль поднялся на второй этаж и широкими шагами двинулся вдоль коридора. Девушек и их расслабленных клиентов, если они встречались, он принуждал расступиться своим суровым взглядом. Здесь его видели уже не точильщиком, а старым солдатом.
Он открывал двери одну за другой, врывался в грязные комнаты, дышащие низменным развратом, но нигде не находил той, ради кого пришёл. Охранники попытались остановить Бер-Шаяна. Он в раздражении задушил одного. Второй бежал, а когда привёл подмогу, было поздно: гуль покинул дом терпимости через окно на втором этаже, оставив позади себя ещё один труп — девушки, которая имела несчастье быть отдалённо похожей на статую с кладбища.
Полный ярости, Бер-Шаян вернулся в жилище скульптора. Здесь он ощущал близкое присутствие той, кого искал. Если бы он и в первый раз прислушался к своим чувствам, а не к словам человека, то давно нашёл бы девушку.
Чутьё привело его к нужной двери. За ней слышались голоса. Женский униженно просил:
— Я буду послушной, только замолвите за меня словечко, пусть мастер снова возьмёт меня к себе…
Мужской, в котором Бер-Шаян узнал голос мецената, отвечал:
— Я закажу ему твою скульптуру. Но пока он работает, ты будешь делать всё, что я прикажу, иначе я передумаю.
— Благослови вас боги, господин…
Бер-Шаян отворил дверь и шагнул в тесную комнату, освещённую масляной лампой. Девушка, которую он искал, обнажённая, стояла на коленях, почти в той же позе, в какой мастер высекал её образ. Но она не молилась, а ублажала мецената, который стоял со спущенными штанами и ритмично двигал дряблыми ягодицами.
Он не успел обернуться на скрип двери. Гуль ухватил его за сальные волосы и свернул шею.
Девушка испуганно забилась в угол.
— Не трогай меня! Я сделаю всё, что ты скажешь!
Она вжимала голову в плечи и невольно прикрывала свои проданные прелести. Правда, поймав его горящий взгляд, она опустила руки, решив, что скорее уцелеет, если соблазнит страшного гостя.
Однако он смотрел только на её лицо. Смотрел — и не видел ничего из того, что потрясло его в облике статуи.
— У тебя пустые глаза. Они не могли быть такими, когда ты позировала скульптору. О чём ты думала в его мастерской?
— Я… не знаю… Я ничего не делала! Пожалуйста, не убивай! Ты не тронешь меня, правда?
— Как ты можешь бояться смерти? — спросил Бер-Шаян. — В твоей жизни нет ничего, чем стоило бы дорожить!
— Все боятся, — прошептала она.
Бер-Шаян стиснул голову руками, страдая от почти физического ощущения пустоты. Он слышал, как рядом бьётся в панике перепуганное сердце, чувствовал, как пульсируют колючие мысли.
Решившись, девушка ринулась к двери. Гуль не стал останавливать её, он просто пошёл следом.
Она ворвалась в мастерскую и была встречена сердитым вопросом мастера:
— Что ты здесь делаешь? Я же сказал, что не нуждаюсь в тебе, истеричка! Эй, кто-нибудь, вышвырнете её!
— Господин, в доме убийца! — перебила она, трясясь от ужаса.
— Что ты несёшь? Какой ещё убийца?
— Я, — сказал Бер-Шаян, входя в мастерскую.
— Опять ты, старик? Пора выпороть слуг, впускают кого ни попадя… Что тебе нужно?
Безумный взгляд дрожащей девушки метался от гуля к скульптору. Она попыталась отступить за спины трёх моделей, но её толкнули обратно.
— Только понять кое-что. Если её душа сгорела от страха, а твоя заржавела от сытости, откуда могла появиться душа в статуе? Как ты заронил в мрамор искру, которой у тебя нет?
— Мой талант дарован мне богами, у них и спрашивай, — криво усмехнулся скульптор. — А меня не смей тревожить своими глупыми расспросами!
— Господин, он убийца! — закричала девушка. — Почему вы не слушаете меня? Он убил вашего друга!
Брови скульптора поползли вверх, в глазах мелькнула тревога, но разрастись она не успела. Бер-Шаян сорвал с пояса один из точильных камней и проломил мастеру череп. Все девушки закричали. На шум уже сбегались слуги. Бер-Шаян скальпировал первого из них страшным ударом могучей лапы, второго, прыгнувшего ему на плечи, и вовсе разорвал пополам.
Безумие застлало его взор, кровь будто вскипела. Он убивал и тех, кто сопротивлялся, и тех, кто бежал от его ярости. Он метался по дому, оставляя позади изувеченные до неузнаваемости тела и реки крови. В азарте слепой резни второй облик слетел с Бер-Шаяна, и люди видели его таким, каким он был на самом деле.
За ним неслышной тенью скользил Сатторний и нападал исподтишка, помогая своему жуткому другу нести смерть и разрушение.
Именно эта бойня была потом названа «трагедией на улице Каменщиков» — в отличие от убийств в доме терпимости, где такие происшествия если и не были привычны, то всё же не выходили за рамки вероятности.
В доме скульптора Бер-Шаян убил одиннадцать человек. Его страшные руки пощадили только двух грязных кухаркиных детей. Свои ряды гули пополняют за счёт детей, поэтому их убийство — нерушимое табу. Уцелела и девушка, так и не понявшая, что всё произошло из-за неё.
Младшего из детей гули похитили на следующую ночь. Над ним был проведён обряд, и он влился в ряды ночного племени. Старший, оставшись один, ушёл воровать. Он прихватил с собой из мастерской скульптора острый и прочный резец по камню, который пускал в ход без раздумий. Наверное, он вырос бы одним из самых жестоких преступников Серпиниума, если бы не был вскоре схвачен стражниками. Из тюрьмы он не вышел.
Что касается девушки, она вернулась в дом терпимости, но ненадолго. Пережитый кошмар сказался на её рассудке. Она заводила странные, пугающие разговоры с клиентами. Очень скоро её выгнали. Она стала торговать собой в кабаке на улице Оружейников, где в начале зимы её зарезал пьяный солдат.
***
Через месяц выпал первый снег. Клочья белизны, просыпавшейся на Серпиниум из серых туч, запятнали голые ветви деревьев, чёрную от непролазной грязи землю, непроходимые от нечистот улицы, налипли на дырявые крыши, щербатые стены и статуи.
Белые пятна на лице и плечах мраморной девушки наводили на мысли о плесени, которой полны гробы изнутри, о начавшемся разложении плоти.
Бер-Шаян тщательно обмахнул скульптуру от мокрого снега.
Каждый раз, когда он прикасался к этой фигуре, ему казалось, что обитающая внутри неё душа откликается на тепло его узловатых когтистых лап. Но это мог быть и самообман.
Весь этот месяц Бер-Шаян провёл рядом с ней.
Приближаться к нему решался только Сатторний. На этот раз он сказал:
— Мой друг, наверное, я не могу даже догадываться, что ты чувствуешь, глядя на эту статую, но я не стал глупее, чем был, а до сих пор мои советы заслуживали твоего внимания. Выслушай ещё один. Ты совсем перестал есть. Никому не станет лучше, если ты уморишь себя голодом…
— Не переживай, скоро всё кончится, — медленно проговорил Бер-Шаян хриплым от долгого молчания голосом. — Неужели не видишь? Таинственно зародившаяся в мраморе душа тускнеет и гаснет.
— Камень — скверное пристанище для души, — согласился Сатторний. — Но с этим ничего нельзя сделать. Она не может что-либо видеть и слышать, у неё даже нет обилия зрителей, которых она могла бы чувствовать. Эти идиоты люди не поняли, что сумели создать, и поставили статую в самом не подходящем для неё месте…
— Я надеялся, моих прикосновений хватит, чтобы разбудить её. Но я надеялся напрасно, — вздохнул Бер-Шаян. — Так что оставь тревоги. Я умею долго обходиться без пищи, мои ночи здесь закончатся раньше, чем я начну слабеть.
— Очень надеюсь, что так и будет. Не знаю, стоит ли передавать тебе… Хасгушах пока пресекает опасные разговоры, но делать это бесконечно ему не под силу. Можешь убить меня, но нужно сказать правду: многие шепчутся, что твоё поведение похоже на влюблённость, а ты сам… Скажи, тебе не приходит в голову, что ты…
— Веду себя как человек? — уточнил Бер-Шаян. — Глупцы. Зачем спорить с очевидным? Зачем шептаться, если собираешься сказать правду? Всё верно, я — человек.
Он поднял глаза к небу. Из чёрных туч, в которых метались зловещие крылатые духи, посыпались крупные снежные хлопья. Бер-Шаян подставил им лицо и проговорил:
— Я отравлен любовью. Этот яд убил во мне и вождя, и философа, и воина, и даже просто пожирателя мёртвой плоти, бросающего вызов человеческой природе. Есть ли что-нибудь человечнее этого жалкого удела?
Снег падал всё гуще, скрывая грязную оголённую землю. Он словно пытался стереть с лица планеты и гниющий заживо город, и его продолжение — кладбище, полное гибельных, душу выворачивающих наизнанку тайн. Бер-Шаян запрыгнул на надгробие, чтобы смахнуть снег с лица статуи, потом прильнул к ней и сказал:
— Но это уже ненадолго.
#страшныеистории #тёмноефэнтези #хоррор #фэнтези #рассказ