Сын, плати за коммуналку или съезжай! — выставила условие мать
Ключ в двери повернулся ровно в половине восьмого. Павел всегда возвращался с работы в одно и то же время, будто по расписанию, которое сам для себя и составил.
В прихожую я выходить не стала. Сидела на кухне, смотрела в окно во двор. Слышала, как он бросил ключи на тумбочку, как прошел в комнату, как зашумела вода в ванной.
Потом шаги стали громче. Он заглянул на кухню, чмокнул меня в макушку и полез в холодильник.
— Есть чего? — спросил буднично.
— Борщ в кастрюле, — ответила я, не оборачиваясь.
Он поставил тарелку в микроволновку, сел напротив. Я чувствовала его взгляд, но молчала. Внутри все дрожало. Не от страха. От решимости. Три месяца я собиралась с духом. Сегодня на почте, когда оплачивала квитанции, поняла — дальше так нельзя.
— Мам, ты чего? — он отвлек меня от мыслей. — Случилось что?
Я повернулась. Посмотрела на него. Двадцать семь лет, здоровый мужик, а в холодильник заглядывает, как в детстве. Зарплата у него хорошая, между прочим. Инженер на заводе.
— Сын, — сказала я ровно. — Плати за коммуналку или съезжай.
Ложка звякнула о край тарелки. Павел замер.
— В смысле? — он даже жевать перестал.
— В прямом. Квартира моя, прописан ты тут, но платить за свет и воду я больше не собираюсь. Три тысячи в месяц. Ты можешь себе позволить.
Он отодвинул тарелку.
— Ты серьезно сейчас? С порога? Я даже поесть не успел.
— Ты уже три года не успеваешь поесть, — ответила я. — А я устала.
Павел встал, вышел из кухни. Через минуту хлопнула дверь его комнаты.
Мы переехали сюда, когда Пашке было шесть. Муж тогда только получил эту двушку от завода, мы были счастливы. Своя квартира, отдельная кухня, детская для сына.
Потом мужа не стало. Сердце. Скорая не успела.
Я осталась одна с мальчишкой на руках. Работала на двух работах, тянула его, одевала, кормила, в институт устроила. Никогда не жаловалась. Сама выбрала эту ношу, сама и несла.
Пашка всегда был домашним мальчиком. Не гулял допоздна, компании сомнительные не водил, институт закончил, на завод устроился. Тихо, спокойно, надежно. Только вот отделяться от меня он не собирался. Ни в двадцать пять, когда друзья женились, ни сейчас.
— Мам, ну зачем мне съемная хата? — говорил он. — У нас же своя есть. Деньги на ветер выбрасывать.
Я соглашалась. Думала, ну подожду еще немного. Он парень хороший, не пьет, не курит, зарплату приносит. Ну и что, что живет со мной. Зато под присмотром.
А потом подруги начали внуков нянчить. Сначала одна, потом вторая. А я все одна и одна.
— Ты бы женился уже, — осторожно начинала я.
— На ком? — отмахивался Пашка. — Нормальных нет.
Я верила. А недавно поняла, что дело не в девушках. Дело во мне. Я сама создала ему тепличные условия. Стираю, готовлю, убираю, коммуналку плачу. Зачем ему жениться?
Через неделю после разговора он положил на тумбочку в прихожей тысячу рублей.
— Это за свет, — буркнул и ушел на работу.
Я взяла деньги. Ничего не сказала.
Надежда появилась откуда не ждали. Зашла ко мне соседка тетя Нина с верхнего этажа, попросила соли. Разговорились. Я пожаловалась, что сын совсем обленился, никуда не ходит, все дома сидит.
— Так ты его выгони, — просто сказала тетя Нина. — Моя Наталья в двадцать лет уже замужем жила. А твой что, особенный?
— Жалко, — призналась я. — Он же без меня пропадет.
— Не пропадет, — отрезала соседка. — Мужик он или кто? Пусть жизнь учит.
И дала мне номер какой-то своей племянницы. Хорошая девушка, сказала, продавцом работает, симпатичная. Дай, думаю, попробую.
Пашка на предложение познакомиться отреагировал вяло, но на встречу пошел. Вернулся молчаливый.
— Ну как? — спросила я.
— Нормально, — развел руками. — Зовут Катя.
Я обрадовалась. Может, хоть теперь сдвинется с мертвой точки.
Они встречались две недели. Пашка даже гулять стал чаще, возвращался позже. Я уж размечталась, что скоро за внуками пойду.
А потом Катя сама пришла к нам. В субботу утром, когда я белье гладила.
— Здравствуйте, — сказала с порога. — Можно поговорить?
Я пригласила на кухню. Чай предложила. Она отказалась.
— Вы знаете, — начала Катя. — Я Павла вашего не обидеть хочу. Но не буду я с ним встречаться.
Я замерла.
— Почему?
— Он же не мужик, — вздохнула девушка. — Мы в кино сходили, он меня до дома проводил. А на следующий день звонит и говорит, мама сказала, что ты мне не пара. Вы сказали?
Я растерялась.
— Ничего я не говорила. Я вообще рада была.
Катя поджала губы.
— внушительный, сам придумал. Или чтоб не обидеть меня, или чтоб отмазаться. Но зачем такие сложности? Сказал бы прямо — не нравишься. А он: мама не разрешает.
Она встала.
— Мне взрослый мужчина нужен, а не маменькин сынок. Вы уж простите.
И ушла.
Я сидела на кухне и смотрела на остывающий утюг. А вечером Пашка вернулся с работы, прошел в свою комнату и закрылся. Даже не спросил, пришла ли Катя.
Я зашла к нему без стука. Он лежал на кровати, смотрел в телефон.
— Паш, — сказала я. — Давай поговорим.
— О чем? — не отрываясь от экрана.
Я села на стул.
— Катя приходила.
Он дернулся. Телефон отложил.
— И что она тебе наговорила?
— Правду. Что ты за мою спину прячешься.
Павел сел на кровати. Лицо у него было злое.
— Ни за кого я не прячусь. Просто она не подходит.
— А кто подходит? — спросила я. — Может, я сама тебе жену найду? Может, мне за тебя замуж идти?
— Мам, кончай.
— Нет, это ты кончай, — я встала. — Ты мужик или кто? Тебе двадцать семь. Ты жить когда начнешь? Квартиру снимать, семью заводить, детей?
— У тебя же квартира, — буркнул он.
— У меня! — я повысила голос. — А у тебя ничего нет! Ты даже коммуналку заплатить не мог, пока я не заставила. Ты что, всю жизнь под маминым крылом просидеть собрался?
Он молчал. Смотрел в пол.
— Я через месяц на пенсию выхожу, — сказала я уже спокойнее. — Жить на одну пенсию буду. А ты — сам. Хочешь жить здесь — плати за все. За свет, за воду, за газ, за квартплату. И за продукты тоже. Я тебе не кухарка.
Пашка поднял голову. В глазах у него было что-то новое. Не обида, не злость. Растерянность.
— А ты куда денешься?
— А я тут и останусь, — усмехнулась я. — Это моя квартира. А ты в ней жилец. Жилец должен платить.
Прошло еще две недели. Павел молчал, я не лезла. По утрам он оставлял на тумбочке по тысяче. Иногда две. Я забирала, оплачивала счета, остальное откладывала в конверт.
Еду он стал покупать сам. Приносил пакеты из магазина, молча складывал в холодильник. Я готовила по-прежнему, но теперь мы ели вместе, и он сам мыл за собой посуду. Без напоминаний.
Как-то вечером он зашел на кухню, сел напротив.
— Мам, я наверное съеду, — сказал тихо.
Я замерла.
— Куда?
— Комнату сниму. С парнем с работы, он тоже ищет.
Я молчала. Внутри все сжалось. Он уезжает. Мой мальчик уезжает.
— Думаешь, правильно? — спросила я.
— Не знаю, — он выразил недоумение. — Но так надо. Ты же сама сказала. Мужик должен сам.
Я подошла, обняла его. Он не отстранился.
— Только ты это, — сказала я в плечо. — Приезжай в гости. Я борща сварю.
— Приеду, — пообещал он.
Он съехал в начале октября. Забрал вещи, книги, компьютер. В комнате стало пусто и тихо. Я зашла, постояла у окна. На подоконнике лежал конверт. Толстый.
Я открыла. Там были все деньги, что он оставлял за эти недели. До копейки. И записка.
«Мам, это тебе. На коммуналку за год вперед. Я теперь сам».
Я села на его кровать. За окном шумели машины, во дворе играли дети. А я сидела и смотрела на этот конверт.
Потом встала, подошла к окну. Во дворе у подъезда стоял Пашка. Стоял, задрав голову, смотрел на мое окно. Увидел меня, махнул рукой. И пошел к машине, которую они с другом на двоих купили месяц назад.
Я махнула в ответ.
Закрыла окно. Пошла на кухню, достала кастрюлю. Решила сварить борща. Много. Чтобы хватило на двоих.
Он же обещал приехать.