— Двести сорок тысяч? Мам, ты серьезно? — я отодвинула от себя лист в клеточку, исписанный маминым круглым учительским почерком. — Это цена подержанной машины, а не забора.
— Ну так это же профнастил, Риточка! — мама подлила мне чаю, словно пытаясь подсластить пилюлю. — Хороший, цвет «шоколад». Соседи поставили, так любо-дорого глядеть. А наш штакетник уже всё, сгнил. Папа вчера прислонился — чуть к Ивановым на грядки не улетел.
Я потерла виски. На кухне было душно, пахло жареными котлетами и хлоркой — вечный запах родительского дома. Папа сидел в углу, делая вид, что очень увлечен кроссвордом в «Аргументах и фактах», но я видела, как напряжена его спина. Они подготовились.
— Мам, у меня нет двести сорок тысяч. Мы только что закрыли страховку за машину и оплатили Сашке репетиторов.
— Ой, ну что ты прибедняешься, — мама обиженно поджала губы. — Вы с Витей оба работаете. Начальники. Неужели родителям на старости лет помочь не можете? Мы же не на курорты просим, а на дело. Стыдно перед людьми, забор на честном слове держится.
— А кредит взять? — тихо спросила я, зная ответ.
— Какой кредит? С наших пенсий? — тут же вступил папа, откладывая газету. — Чтобы мы потом на хлебе и воде сидели? Рита, имей совесть. Мы тебя вырастили, выучили...
Началось. Любимая пластинка. Я сделала глубокий вдох. Мне тридцать восемь лет, я начальник отдела в нефтяной компании, но на этой кухне я снова превращалась в провинившуюся школьницу, которая прячет дневник с двойкой.
— Хорошо, — сказала я медленно. — Допустим. Но почему опять я? Позвоните Игорю.
Повисла тишина. Такая гнетущая, что стало слышно, как дядь Вася на втором этаже кашляет. Мама начала суетливо переставлять сахарницу.
— Игорю сейчас нельзя, — тихо так выдала она. — У него сложный период.
— У него сложный период длится с тридцати лет, — не сдержалась я. — А сейчас ему тридцать пять. Он работает в такси, живет, не тужит. Пусть скинется. Пополам — сто двадцать с меня, сто двадцать с него. Это справедливо.
— Рита! — мама всплеснула руками. — Как у тебя язык поворачивается? Он же сейчас на ремонте весь! Ему каждая копейка дорога.
— На каком ремонте? — я замерла с чашкой у рта. — Он же снимает однушку в Бибирево. Хозяин разрешил обои переклеить?
Родители переглянулись. Папа крякнул и снова уткнулся в газету, а мама начала ожесточенно тереть пятно на клеенке.
— Ну... не снимает он больше, — пробормотала она, не глядя мне в глаза. — Переехал.
— Куда?
— В бабушкину квартиру. На Ленинском.
Чашка звякнула о блюдце. Я аккуратно поставила её на стол, чувствуя, как внутри разливается холод. Бабушка умерла полгода назад. Квартира, шикарная «двушка» в сталинском доме, стояла закрытая. Мы договаривались: вступим в наследство, продадим, деньги поделим на троих — родителям, мне и Игорю. Мы с мужем мечтали закрыть ипотеку. Родители хотели обновить дачу (видимо, не только забор) и отложить «на гробовые». А Игорь... ну, Игорь, наверное, купил бы новую машину.
— В смысле переехал? — голос стал чужим, хриплым. — Вы же в наследство только через неделю вступаете. Свидетельства еще не выдали.
— Риточка, тут такое дело... — мама подняла глаза. В них была та самая смесь вины и агрессивной защиты, которую я видела всегда, когда Игорь в детстве ломал мои игрушки. — Мы с отцом отказались от своих долей. В пользу Игоря.
— А моя доля?
— Ну... мы подумали... — мама заговорила быстро-быстро. — У тебя же всё есть! Квартира есть, машина есть, муж хороший, зарабатываете. А Игорек мотается, неприкаянный. Ему старт нужен. Мужчине без своего жилья никак нельзя, кто за него пойдет? Вот мы и решили... Попросили нотариуса, в общем, чтобы всё на него оформить. Ты же не будешь с родным братом судиться из-за метров?
Я сидела и смотрела на них. На папу, который спрятался за газетой. На маму, которая теперь смотрела на меня с вызовом: мол, ну давай, покажи, какая ты меркантильная.
Меня даже не спросили. Меня просто вычеркнули. Посчитали мои деньги, прикинули, что «и так сойдет», и отдали актив стоимостью в пятнадцать миллионов великовозрастному сыночке.
— Игорь теперь единоличный владелец квартиры на Ленинском? — медленно проговорила я.
— Да! И слава богу! — выпалила мама. — Зато парень пристроен. Но там же ремонт нужен, Рита! Трубы гнилые, проводка старая. Он сейчас всё туда вкладывает, весь заработок. Поэтому мы и говорим: с забором только ты помочь можешь.
Внутри будто что‑то оборвалось. Я очень ясно почувствовала: всё, хватит. Больше я не «хорошая дочь», не «понимающая сестра» и не «надёжный тыл» для всех подряд.
Я встала из-за стола. Ноги были ватными, но голова — удивительно ясной.
— Мне всё понятно, — сказала я, беря свою сумку со стула.
— Рита, ты куда? Мы же не договорили про деньги! Мастера на понедельник заказаны! — мама тоже вскочила, пытаясь преградить мне путь.
Я посмотрела на неё. Впервые за много лет я смотрела не снизу вверх, как на авторитет, а как взрослый человек на другого взрослого, который пытается залезть ко мне в карман.
— У моего брата теперь есть квартира, пусть он вас и содержит, — отчеканила я. Каждое слово я выговаривала чётко. — Родители не ожидали от меня таких слов? Привыкайте.
— Что?.. — мама побледнела. — Ты... ты это сейчас серьезно? Из-за квартиры? Родных родителей бросаешь?
— Я не бросаю. Я просто восстанавливаю справедливость. У Игоря теперь есть актив. Пятнадцать миллионов рублей. Если ему не на что ставить вам забор — пусть продаст квартиру, купит себе однушку в области, а на разницу хоть дворец вам на даче построит.
— Ты с ума сошла! Это же родовое гнездо!
— Это теперь недвижимость Игоря. Не моя. Я плачу ипотеку, мне есть куда деньги девать. А он получил всё бесплатно. Вот с него и спрашивайте.
— Рита, это подло! — крикнул отец, оторвавшись от кроссворда. — Мы не так тебя воспитывали!
— Именно так, пап. Вы воспитывали меня так, что я всем должна. А Игорь — бедный-несчастный. Всё, лавочка закрылась.
Я вышла в коридор, накинула плащ. Руки дрожали, попасть в рукав удалось не сразу. Из кухни доносились причитания мамы: «Господи, за что мне это, вырастила эгоистку...».
Я хлопнула дверью.
Пока спускалась на лифте, телефон начал вибрировать. Мама. Сбросила. Потом папа. Сбросила.
Вышла на улицу, вдохнула прохладный осенний воздух. Меня трясло, но это была не паника.
Я села в машину, но не завела двигатель. Положила голову на руль.
«Эгоистка». «Меркантильная».
А ведь я правда собиралась дать им денег. Не двести сорок, конечно, но тысяч пятьдесят наскребла бы. Думала, может, ужаться в расходах на продукты, отложить покупку зимней резины...
Телефон снова зажужжал. Сообщение от Игоря в мессенджере Макс.
«Ритка, ты че там предкам устроила? Мать с давлением лежит. Тебе жалко что ли? У тебя муж комерс, денег куры не клюют. А я с ремонтом на мели, мне кухню заказывать надо».
Я смотрела на экран и смеялась. Нервно, коротко. Кухню ему заказывать надо.
Я набрала ответ:
«Продай квартиру — купишь кухню. И забор родителям поставишь. Больше мне не пиши по поводу денег. Никогда».
И нажала «Заблокировать».
Вечером дома был скандал. Нет, не с мужем. Витя, выслушав мой сбивчивый рассказ, молча налил мне кофе и сказал: «Давно пора. Я всё ждал, когда у тебя терпение лопнет».
Скандал был в телефоне. Тётя Галя, двоюродная сестра, мамина подруга — все они считали своим долгом написать мне или позвонить.
«Как ты можешь?»
«Родители не вечные!»
«Квартира — это не повод забывать о совести!»
Я не отвечала. Я просто отключила звук и положила телефон в ящик стола.
Прошла неделя. Самая тихая неделя в моей жизни. Обычно мама звонила каждый день: то пожаловаться на здоровье, то рассказать сплетни, то попросить заказать что-то в интернете. Теперь — тишина.
В субботу утром я по привычке проснулась с мыслью, что надо ехать к родителям, везти продукты (это тоже была моя обязанность — «у тебя же машина, а отец плохо видит»). Потом вспомнила. Легла обратно, укрылась одеялом с головой.
— Ты чего? — спросил сонный Витя.
— Ничего. Мы сегодня никуда не едем. Давай закажем пиццу или пойдем сегодня куда-нибудь?
— А совесть не загрызет? — он хитро прищурил глаза.
— У совести выходной. Она уволилась.
Через месяц мы случайно встретились с мамой в супермаркете. Район у нас один, этого следовало ожидать. Она стояла у полки с крупами, выбирая гречку по акции. Похудела, осунулась.
Сердце кольнуло. Всё-таки мама.
— Привет, — сказала я, подходя.
Она вздрогнула, обернулась. В глазах мелькнула радость, тут же сменившаяся настороженностью.
— Здравствуй, Маргарита.
«Маргарита». Официоз.
— Как вы? Как папа?
— Нормально, — она сухо поджала губы, но не выдержала, её прорвало.
— Забор поставили. Самый дешевый, из сетки-рабицы. Смотрится убого, всё просвечивает, соседи смеются.
— А почему Игорь не дал денег на профнастил?
Мама отвела глаза.
— У него трудности. Коммуналка за ту квартиру огромная пришла, он не ожидал. И ремонт... там же всё менять надо.
— Понятно.
— Ты довольна? — вдруг зло спросила она. — Унизила нас, заставила стариков копейки считать, позориться с этой сеткой. А могла бы просто дать денег! Тебе же это ничего не стоило!
— Мам, — я взяла с полки пачку дорогого риса, который они так любили, но никогда не покупали сами. Покрутила в руках. — Мне это стоило бы отпуска. Или репетиторов для сына. Или моего спокойствия. Почему ресурсы Игоря — это святое и неприкосновенное, «на будущее», а мои считаются общим достоянием?
— Потому что вы семья! — выкрикнула она, привлекая внимание покупателей. — Старший должен помогать младшему!
— Нет, мама. Старший должен жить свою жизнь. А младшему уже тридцать пять.
Я положила рис обратно на полку.
— Если вам нужны будут лекарства или продукты — звони. Привезу. Но денег на ремонты, стройки и хотелки Игоря больше не будет. Никогда.
— Не нужны нам твои подачки! — она резко развернулась и пошла к кассе, сгорбившись, маленькая, в своем старом пальто.
Я смотрела ей вслед. Мне было больно. Очень больно. Хотелось догнать, обнять, сунуть ей карточку, сказать: «Купите всё, что хотите, только любите меня».
Но я осталась стоять.
Вечером позвонил папа. Первый раз за месяц.
— Рит... ты это... не сердись на мать. Она переживает.
— Я не сержусь, пап.
— Тут такое дело... Игорь просит машину мою взять на неделю. Свою в сервис отдал, а ему ездить надо, он же теперь на Ленинском, до работы далеко.
— И?
— Ну, я не дал. Сказал: на метро поездишь, полезно. Или такси вызови. Ты же теперь богатый наследник.
Я улыбнулась. Впервые за этот месяц — искренне.
— И что он?
— Обиделся. Трубку бросил. Сказал, что мы его не поддерживаем.
Папа помолчал и добавил, вздохнув:
— Ты права была, дочка. С забором. Некрасиво вышло. Мы просто привыкли, что ты... ну, двужильная. Тянешь и тянешь. А Игорь... он же маленький. Был.
— Был, пап.
— Приезжай в выходные. Я шашлык сделаю. Без разговоров про деньги. Просто посидим.
— Приеду, — сказала я. — С Витей приедем.
Я положила телефон. На душе было всё еще немного гадко, как после долгой болезни, но уже начинало отпускать.
Границы — это больно. Их приходится резать по живому, прямо по родственным связям, по привычке быть хорошей. Но зато теперь я точно знала: если я приеду и привезу торт, это будет подарок, а не дань. И этот торт будет куплен на мои деньги, которые я сама решила потратить.
А забор... Сетка-рабица — это тоже неплохо. Сквозь неё солнца больше проходит.