Часть цикла «Ужасы» на ЯПисатель.рф
Марина не любила Восьмое марта. Не из принципа — из лени. Поздравления принимать утомительно, улыбаться коллегам с их тюльпанами за сто пятьдесят ещё утомительнее, а вся эта суета с «ты же женщина, тебе положено радоваться» вызывала не радость, а изжогу. Ну или что-то похожее на изжогу — Марина не была уверена, что это именно оно.
Седьмого марта она легла рано. Девять вечера. Для пятницы — позорно, но сериал не затянул, вино кончилось, а кот — единственное существо мужского пола в квартире — дрых на подоконнике с пяти часов и просыпаться не планировал.
Сон пришёл быстро.
Слишком быстро.
Она стояла в коридоре. Длинном, узком, с трубами вдоль стен — ржавыми, потеющими конденсатом. Пол был мокрый. Не от воды — от чего-то маслянистого, тёплого. Пахло металлом. И немного — горелой резиной.
Котельная, — подумала Марина. Хотя ни разу в жизни не была ни в одной котельной. Откуда она знала, как они выглядят? Из фильмов? Из тех фильмов, которые крутили на видеокассетах у бабушки в Подольске, когда ей было двенадцать?
Шаги.
Не её. Её ноги — босые, холодные — стояли на месте. Шаги шли откуда-то из глубины коридора, и они... скребли. Будто кто-то волочил по стене что-то острое. Пять точек соприкосновения с металлической трубой — вжжж-вжжж-вжжж — ритмично, неторопливо, с ленцой. Так царапают ногтем парту на скучном уроке. Только ногти были подлиннее.
Она хотела проснуться. Это же сон. Она знала, что это сон — знала с абсолютной, звенящей ясностью, какая бывает только во сне. Достаточно просто открыть глаза.
Нет.
Глаза не открывались. Вернее — они были открыты. Здесь. В этом коридоре. А те, настоящие, в квартире на Профсоюзной — те спали. И не собирались просыпаться.
Фигура вышла из пара. Именно из пара — не из тени, не из-за угла, а прямо из облака горячего конденсата, который валил из прорванной трубы где-то под потолком. Шляпа — мятая, грязная, с широкими полями. Полосатый свитер — красно-зелёный, выцветший, как будто его стирали тысячу раз и ещё тысячу раз забывали на батарее. Лицо...
Лицо было как оплавленный пластилин. Кожа — бугристая, стянутая, влажно блестящая — как ожог, который не заживает десятилетиями. Не заживает и не собирается. Глаза — маленькие, злые, весёлые. Именно весёлые — вот что было хуже всего. Это не были глаза чудовища. Это были глаза человека, которому смешно. По-настоящему смешно.
В правой руке — перчатка. Четыре лезвия, длинных, тускло блестящих в свете единственной лампочки. На лезвиях что-то красное.
Нет. Не что-то.
Тюльпаны.
Четыре тюльпана — нанизанных на когти, как шашлык на шампуры. Алые, свежие, с каплями воды на лепестках. Они выглядели настолько нелепо на этих ржавых клинках, что Марина почти засмеялась. Почти — потому что горло перехватило, и вместо смеха наружу выползло что-то среднее между иканием и всхлипом.
— С праздничком, — сказал он.
Голос был как наждачка по стеклу. Низкий, сиплый, с дребезжанием, будто связки давно сгорели и теперь работают на чистом упрямстве. Или на злости — Марина не разобрала.
— Чего стоишь? Бери. Восьмое уже наступило.
Марина не двигалась. Ноги приросли к полу. Или пол прирос к ногам — в этом месте разницы не было.
— Не хочешь тюльпаны? — Он наклонил голову, шляпа съехала набок. — Обижаешь, Маринка. Я старался. Знаешь, как непросто срезать цветы этими штуками? — Он пошевелил пальцами. Лезвия скрежетнули друг о друга. Один тюльпан слетел с когтя и упал на мокрый пол. Шлёпнулся, как дохлая рыба.
Тишина.
Нет, не тишина. Откуда-то — из труб, из стен, из самого влажного чёрного воздуха — зазвучала музыка. Детская. Считалочка. Тоненькие голоса, как из хоровода, которого нет. Раз-два, Фредди заберёт тебя. Три-четыре, запирай покрепче дверь...
— Ладно, — он шагнул ближе, — не любишь тюльпаны — давай открытку.
Из-за спины — откуда? у него же не было ничего за спиной секунду назад, Марина видела, видела же — он вытащил открытку. Советскую. Глянцевую. С восьмёркой из мимозы и золотой надписью «Дорогой женщине». Марина узнала её мгновенно — бабушка получала такие на почте, в конвертах с поздравлением от профкома.
Он раскрыл открытку когтями. Аккуратно — двумя лезвиями, как пинцетом. Внутри — вместо поздравления — пять глубоких борозд. Прорезанных насквозь. Сквозь картон, сквозь глянец, сквозь золотую надпись. Пять параллельных полос.
— Личная подпись, — сказал он и подмигнул обожжённым веком. — Цени. Я не всем пишу. Вообще-то я больше по устным поздравлениям. Но ради Восьмого — можно и культурно.
Марина попятилась. Спина упёрлась в стену. Стена была горячей. И мокрой. И дышала — нет, не дышала. Вибрировала. Трубы за ней гудели, как больной орган в пустом соборе. Читать далее ->
Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!
#ужас #фредди_крюгер #8_марта #ночной_кошмар #сон_и_реальность #советская_открытка #котельная #поздравление