Зимние сумерки тяжелым, липким саваном легли на старую гостиницу. Катя, дежурившая на ресепшен, вздрогнула, когда колокольчик над дверью издал надрывный, хриплый звон, больше похожий на предсмертный хрип. В холл вошел мужчина.
От него не просто веяло холодом — казалось, он принес с собой мороз самой могилы. Его пальто с каракулевым воротником выглядело добротным, но при ближайшем рассмотрении Катя заметила на рукавах рыжие пятна, подозрительно напоминающие засохшую кровь вековой давности. Но больше всего пугало лицо: кожа, туго натянутая на скулах, имела сероватый оттенок пергамента, а зрачки были настолько расширены, что глазницы казались двумя черными провалами.
— Номер тринадцать, — прошелестел он. Его губы почти не двигались, а голос звучал так, будто терлись друг о друга сухие кости. — В этом доме я всегда чувствовал себя… как дома.
Когда Катя вбивала данные, монитор начал неистово мерцать. Буквы на экране складывались в бессмысленные анаграммы, а затем и вовсе превратились в бесконечные ряды цифр «13». Мужчина взял тяжелый латунный ключ, и Катя заметила: его пальцы были абсолютно неподвижны, словно сведенные трупным окоченением.
Спустя пять минут на ресепшен вылетела горничная. Её трясло, а из носа капала кровь — верный признак резкого перепада давления.
— Катя... зеркало в холле... — прохрипела она. — Он шел прямо на меня. Я видела его пальто, слышала стук каблуков по паркету... Но в зеркале за моей спиной не отразилось ничего! Пустота! Только мутное пятно, похожее на сгусток дыма, проплыло мимо, и амальгама под его взглядом пошла мелкими трещинами.
Охранник, дремавший в кресле, внезапно вскрикнул во сне. Его лицо исказилось в гримасе ужаса, а журнал в его руках сам собой вспыхнул по краям, хотя поблизости не было огня.
Ночью тишина старого здания была разорвана. Охранник, совершая обход, замер у тринадцатого номера. Из-за двери доносился не просто шум. Это был звук ломающихся досок и нечеловеческий, утробный скрежет, словно кто-то голыми руками разрывал каменную кладку.
В какой-то момент звуки стихли, и из-под щели в коридор пополз густой, пахнущий сырой землей туман. Охранник прильнул к замочной скважине и тут же отпрянул, едва сдержав крик: с той стороны на него смотрел ледяной, немигающий глаз постояльца.
В шесть утра, когда Катя, дрожа от необъяснимого предчувствия, открыла дверь мастер-ключом, комнату обдало запахом озона и старой копоти.
Комната: Постель была не просто заправлена — она была покрыта тонким слоем инея, несмотря на работающее отопление.
Камин: Кирпичная кладка старинного камина была разворочена изнутри. Огромные валуны были вышвырнуты в центр комнаты, словно их выбила взрывная волна. Внутри зияла пустота, пахнущая гнилью и старым золотом.
Свидетельство: На полу лежал старый револьвер системы Нагана, покрытый свежей ржавчиной, и одна-единственная гильза.
Прибывшая полиция не нашла в системе ни одной записи о госте. Папка с данными исчезла, а жесткий диск компьютера просто расплавился изнутри.
Позже Катя нашла в городском архиве запись: «Граф Михаил Ромин, застрелен при попытке достать фамильные драгоценности из тайника в собственном кабинете 26 февраля 1918 года. Тело не было предано земле, брошено в общую яму».
Катя посмотрела на календарь. Было 26 февраля. Она поняла, почему он не отражался в зеркалах. Зеркала отражают живую душу, а у графа Ромина её не было уже больше ста лет. Он вернулся не только за золотом. Он вернулся, чтобы официально «заселиться» в свой дом. И теперь, когда записи в компьютере нет, он официально считается… не уехавшим.
Вечером, когда Катя уходила со смены, она мельком взглянула в то самое треснувшее зеркало. В темном углу холла, там, где не падал свет ламп, стоял высокий силуэт в старомодном пальто и молча ждал своего следующего гостя.