Я рос под тяжелым взглядом бабушки. В нашем доме не было мужчин, и она сама стала стальным хребтом нашей семьи — строгая, властная, не прощающая слабостей. Она не просто воспитывала меня, она подчиняла себе само пространство вокруг. Тем утром тишина в кухне была какой-то маслянистой, густой. Я вышел буквально на минуту, а когда вернулся, завтрак на столе ещё дымился, но бабушка уже лежала на полу. Её глаза, остекленевшие и пустые, всё ещё, казалось, сверлили меня тем самым ледяным упреком.
Первый звоночек прозвучал на отпевании. Запах ладана смешивался с едким перегаром маминого нового ухажёра, которого бабушка при жизни презирала всем сердцем. Когда батюшка затянул молитву, свеча в руках этого человека повела себя неестественно. Она не просто гасла — она яростно трещала, выстреливая черными искрами, словно впиваясь в его кожу. Пламя извивалось, как потревоженная змея, а потом из фитиля повалил густой, угольно-черный дым, пахнущий чем-то горелым, плотским. Никто не заметил, как покойница в гробу едва заметно дернула подбородком, но я видел: мертвые тоже умеют ненавидеть.
Мать звала меня к себе, но я остался в пустой квартире. Глупое решение. Дом стал чужим. Стены словно впитывали звуки, а углы стали темнее, чем прежде. Приглашенный священник, окропляя комнаты святой водой, выглядел встревоженным.
— Сорок дней, сын мой, — прошептал он, не глядя мне в глаза. — Она не ушла. Она ходит по своим следам. Не гаси свет, ибо в темноте она может забыть, что ты её плоть и кровь.
С тех пор я не спал без лампы. Но свет не помогал. По ночам я слышал, как в пустой прихожей шаркают тапочки. Тяжелые, размеренные шаги. Хлоп. Хлоп. Хлоп. А потом — тихий, требовательный стук в дверь спальни. Словно она проверяла: не отлыниваю ли я от дел?
На исходе тридцать девятого дня реальность истончилась. Я лежал, боясь пошевелиться, когда почувствовал, как воздух в комнате замерз. Открыв глаза, я оцепенел. У подножия кровати стояла она. В том самом выцветшем халате, в котором умерла. Но её лицо... оно было серым, черты поплыли, а вместо глаз зияли две бездонные воронки.
Она не говорила. Она яростно, судорожно махала рукой, подзывая меня к себе, приглашая в ту бездну, что стояла за её спиной. Я вскочил, задыхаясь от ужаса, бросился к ней, но схватил лишь ледяной воздух. В панике я схватил стакан воды и вылил на себя — холод помог не сойти с ума, но до рассвета я просидел в углу, сжимая кухонный нож.
Сороковая ночь принесла могильный холод. Я чувствовал, как невидимые пальцы касаются моих волос, прощаясь... или забирая с собой частичку моей жизни. Ровно в полночь в окно, на высоте четвертого этажа, раздался отчетливый, тяжелый удар кулаком. Стекло жалобно звякнуло, но не разбилось. Это был её последний приказ. Она ушла, оставив после себя лишь запах старой ткани и вечный страх перед тишиной.